Виталий Сертаков 
Даг из клана Топоров

Даг – 1

Виталий Сертаков
Даг из клана Топоров

Часть первая
МАЛЫШ С ВОЛЧЬЕЙ МЕЖОЙ

«…Удивительная история найденыша Дата из клана Топоров, ставшего викингом и соратником многих великих кесарей, обнаружена нами в неизвестной доселе части саги „Родословия датских конунгов“. Часть сия была записана Снорри Стурулсоном верхними рунами, переведена на латынь Адамом Бременским, но не допущена к свободному изданию. Занимательные упоминания также найдены в „Англосаксонских хрониках“ монаха Осберна, датированных 1023 г. от Р.Х., однако они также не попали в собрание сочинений по личному указанию курфюрста…»

Глава первая

В которой херсир Свейн собирается поужинать олениной, находит в море ребенка и наживает кучу неприятностей 

– Поднять руль! Табань левым бортом! – зычно выкрикнул Свейн по кличке Волчья Пасть.
Пришло время обеда. Двенадцать гребцов на левом борту послушно навалились грудью на тяжелые рукояти, сминая ход корабля. Весла прогнулись навстречу косой волне, белый бык на носу флагманского драккара нацелился на берег. Загудели натянутые ванты.
– Правый борт – суши весла! – рявкнул Свейн, кося глазом на бронзовый флюгер. Флюгер устойчиво показывал на юг. Штандарт херсира сражался с яростным севериком: – Гей, спустить парус, крепи снасть!
Кормчий навалился на румпель, дубовый блок заскрипел, накручивая канат. До того как киль царапнул по песку, рулевое весло успело выпрыгнуть из волн. Двенадцать весел правого борта нацелились в небо.
– Спустить якоря! Спустить якоря… – пронеслось над шумом прибоя. – Свободная вахта, выставить часовых! Обед готовить! Обед…
Зазвенели якорные цепи, на ремнях в воду спустили шлюпки, побросали туда котлы и кухонную утварь. Скинув одежду, бородатые загорелые гребцы попрыгали в мутный прибой, подхватили канаты, уперлись пятками в илистое дно…
Шесть кнорров, принадлежащих торговому фелагу «Белого быка», застыли у безымянного мыса, на самом краю земли саксов. Позади остались деревни неприветливой литвы, рыбацкие городища чуди и вендов, возле которых причаливать было тоже небезопасно. Впереди, на западе, шумели леса кейсара Отто, но в его окраинных маркграфствах хозяйничали все кому не лень. Поэтому Свейн, прежде чем сойти на берег, трижды глубоко втянул в себя воздух, угадывая дым вражеских костров.
На далеких хмурых холмах гостили тучи. Вдоль занесенного водорослями пляжа виднелись следы пепелищ. Расцветал месяц жатвы, южные воды Бельта вовсю отдавали накопленное тепло, косяки жирной сельди искрили на глубине. Пока раскладывали сухое дерево под котлами, Свейн Волчья Пасть стоял на корме и хмуро вглядывался в туман. Совершив немало ратных подвигов во славу Тора, молодой херсир уже третий год как занимался мирной торговлей. И на сей раз, благодаря богам, караван возвращался с большой выгодой. В Хазарском море оптом продали рабынь, моржовый бивень и куницу, взяли легкий, но немыслимо дорогой китайский шелк, а еще ковры из Хорезма и приправы для мяса в плотно забитых пробками горшках.
Херсир был доволен. Вонючие горшочки с написанными на них странными названиями – корица, куркума, мускат – такие маленькие, но принесут сотню марок серебра!
– Сегодня последний раз обедаем на суше, – Свейн кивком разрешил разводить костры. – При попутном ветре утром достигнем Рюгена и возьмем севернее, курсом на устье Шлая.
– Ты хочешь продать ковры в Хедебю? – спросил кормчий Ульме Лишний Зуб. Втайне он надеялся, что хозяин изменит планы, и им не придется тащиться против течения по реке Шлай до главной торговой крепости данов. Кормчий мечтал поскорее оказаться в Свеаланде, в родной усадьбе на озере Ветерн. Однако вслух никто не рискнул бы спорить с хозяином, снискавшим славу лучшего бойца Бирки.
– Мы сбросим в Хедебю тяжести, – хитро подмигнул Свейн. – А самое дорогое, усладу женщин, я отвезу на север, в норвежские фюльки. Э‑ге‑ге, смотри‑ка!..
Гораздо мористее, в три румба к ветру, скользил длинный желтый корабль с оленьей головой на мачте. Помимо привычного квадратного паруса, на носу трепетал косой стаксель, разрисованный незнакомыми рунами.
– Похоже, эсты! – Лишний Зуб сплюнул за борт. Свейн на всякий случай натянул свой знаменитый шлем, принесший его хозяину столь горделивое прозвище. Поверх железного острия, перенятого местными модниками от киевских рубак, на шлем была насажена голова крупного волка с распахнутой пастью, а в глаза зверя искусный мастер вставил куски «солнечного камня».
– Ага, гляди, эти трусы удирают, – захохотали торговцы, сами вчерашние викинги. – Они никогда не нападают без преимущества хотя бы втрое! Ну что, Свейн, ты попотчуешь нас своей золотой оленихой?
С этой оленихой получилась смешная история. На самом деле золотыми у хромоножки были только рога. Волчья Пасть прикупил пугливую большеглазую матку у словенов на обратном пути, когда суда уже протащили по поволоке между Днепром и Ловатью. Какие‑то дремучие мужики собирались резать хромоножку потому, что она свернула копыто, а тащить ее до жертвенного дуба им было лень. А кто‑то еще посмеялся, выкрасил рожки под золото. Свейн купил олениху за смешную цену – снял с шейной гривны пять серебряных монеток с профилем византийского кесаря. Слуги затолкали робкую олениху под палубу драккара, вместе с гогочущими гусями и кроликами.
– Вот уж точно! Полакомимся свежим мясом! – Свейн набрал в грудь побольше воздуха, чтобы отдать команду своим людям, но так и застыл с открытым ртом. – Это еще что? – спросил он.
– Что там? Что такое? – Руки дружинников привычно потянулись к оружию. Они хоть и возвращались с мирного промысла, но в любой миг были готовы вступить в бой.
– Да вон там, – глава купеческого фелага уверенно ткнул пальцем в пенную круговерть. – Похоже на щит… Клянусь веслом Ньерда, там ребенок! Эй, вы, а ну, не трогайте олениху! Лодку туда, живо! Хочу посмотреть!
– Добрый ли это знак? – спрашивали матросы у старого Бьерна, который слыл в экипаже удачливым предсказателем. Но седой Бьерн только хмурился и чесал в бороде.
– Глядите, он так ухватился за щит, что пальцы не разжать, – Свейн с изумлением обнаружил, что ребенок жив, хотя горькая вода порой захлестывала его с головой. На крошечном посиневшем тельце кровоточили следы от птичьих клювов. Двое гребцов поднялись в лодке, через планшир передали находку вождю:
– Хозяин, его уже жрали чайки.
– Это мальчишка, на нем обрывки тряпок!
– Ему не больше года, самое время сосать мамку, а он даже не пищит!
– Свейн, зачем он тебе? – тихо спросил старый Бьерн, когда малыша вместе со щитом подняли на палубу. – Раз его швырнули в море, значит, он был лишним ртом. К тому же это не свей, он не из финнов и точно не из норвежцев. Смотри, кожа темная и волосы темные! А глаза, как у настоящего волчонка!
– Но он не похож: и на венда…
– Действительно, почему он не орет? – вслух задумался херсир. – Тебе не кажется, Бьерн, что это удивительное знамение? Вдруг это сам Один подает мне добрый знак, посылая этого голыша? Ведь он должен был давно утонуть…
– Отец Павших часто посылает знаки своим верным воинам, – важно кивнул Бьерн.
– Похоже, его тащило волнами пару дней, – предположил один из матросов. – Он совсем ослаб, но не разжал рук, вот так чудо!
– У него всего четыре зуба, – авторитетно заявил кормчий «Белого быка». – Хозяин, если ты хочешь вырастить из него хорошего раба, ему надо найти кормящую женщину. Или он скоро сдохнет, он весь почернел…
– Эй, Свейн, посмотри, что у него на темечке!
– Клянусь морским дьяволом, похоже на волчью лапу, – крякнул старый Бьерн. – Волосенки не растут на самой макушке!
– Глядите, у него на шее коготь…
– Чей это коготь? Уж точно не волк и не медведь…
– Чародей? Посланец бездны?..
– Там что‑то написано. Эй, Ульме, ты один умеешь читать.
– Я не понимаю, это не руны, – смутился Лишний Зуб. – А коготь… Сдается мне, когда‑то я видел похожий на шее одного трелли, он был из Смоленска. Говорят, что в Гардаре раньше водились такие твари. Наполовину птицы, наполовину зеленые ящеры. Словены называли их горынами… кажется, их давно перебили.
Свейн задумчиво разглядывал кожаный шнурок с когтем, дважды обернувший тощую шейку ребенка. Стоило протянуть мальчику палец, как тот крепко схватил его и потащил в рот.
– Бьерн, когда я держался за юбку матери, к нам на ферму приезжала вельва из страны саамов… Я даже помню, как ее звали, – Пиркке, вот как ее звали. Она нагадала моей сестре Хильде, что сына ей принесет брат. То есть я.
– Ну и что с того?
– Ничего. Смешно. У Хильды уже трое, и все девки. Но старуха вельва тогда крепко выпила и еще кое‑что нагадала. Она сказала, что сына выкормит олениха.
– Тысяча морских дьяволов… – пробурчал старый Бьерн, пугливо отодвигаясь от дрожащего ребенка. – Так вот зачем ты купил олениху?
– Олениху я купил, чтобы ты набил свое глупое брюхо, – разозлился хозяин фелага. – Откуда я мог знать, что у нее есть молоко? Эй, парни, тащите ее сюда, может, удастся еще раз подоить?
Молоко у хромоножки осталось. К общему разочарованию, Волчья Пасть запретил резать олениху, пришлось зажарить гусей. Сам херсир сидел на корме, мочил в молоке тряпку и давал сосать ребенку. Как покормить его иначе, никто не придумал. Малыша завернули в безрукавку из овечьей шерсти. Матросы и купцы с других кнорров быстро прослышали о найденыше. Многие приходили к костру в надежде поглазеть на проплешину в форме волчьего следа, на диковинный коготь, но никто не сумел прочесть непонятные письмена.
В тот месяц Жатвы самому Свейну шел двадцать пятый год, а сестра его Хильда родилась на два года раньше. Глядя в пугающе темные, неподвижные глаза ребенка, купец впервые задумался о том, что пора самому посвататься к красивой богатой девушке. У него имелся надел шириной в день пути и крепкий дом по соседству с фермой Олава Северянина, мужа Хильды. Не до старости же ходить по морям…
– Затушить костры, все на борт, по местам! – вскричал Свейн, когда матросы обсосали последние гусиные косточки. Херсиру все меньше нравился цвет воды у горизонта. С запада, куда им предстояло держать путь, рваными клочьями наползал туман. И вместо длинной пологой волны на море заплясали пенные буруны.
– Гей, сниматься с якоря! Смена гребцов! – отозвались старшие фелаги на других кораблях. – Парус по ветру…
Но далеко отплыть им не удалось. Надежды Свейна Волчья Пасть засветло проскочить полосу туманов разбились об острый нос вражеской ладьи.
– Эсты… – выдохнул кто‑то на первой банке гребцов. Сквозь сонную морось на мгновение показались три желтые точки. И тут же пропали.
– Их много? Уж точно трусы… Спрятались, как трусы, ждали, пока мы отойдем.
– Они как стая стервятников! В море не выходят, трутся подле берега!
– Эй, парень, живо наверх! – Кормчий подзатыльником отправил на мачту юного дренга.
Тот в мгновение ока взлетел по гладкому сосновому стволу и дважды свистнул. В ответ на его свист совсем близко свистнула вражеская стрела и упала далеко за кормой. Впередсмотрящий под дружный смех товарищей кубарем скатился на палубу.
– Ну что там? Сколько их? – Раздувая ноздри, херсир напряженно вглядывался в мутный горизонт. Откуда ни возьмись, налетел ветер, погнал высокую волну. Дружинники изо всех сил налегали на весла, стараясь быстрее вывести груженый кнорр на глубину.
– Пять больших кораблей, хозяин. Похожих на нашего «Белого быка», хозяин. Они разделились и сейчас пытаются нас окружить. Два корабля на веслах уходят к югу, но они вернутся…
– Они уже возвращаются, – перебил Ульме Лишний Зуб. – Они отошли, чтобы ударить в тыл.
– Это все найденыш, мальчишка… – зашептались бывшие викинги.
– Живо, свободная смена – к оружию! Спустить парус! Кормчий, держим прежний курс! – рыкнул херсир. – Хаук, бегом на корму, передай остальным, чтобы строились в линию! Ульме, сколько у них людей, как думаешь?
– Отсюда я пока не вижу, – возвращаясь к румпелю, ответил Ульме. – Я вижу только желтые точки. Но они наверняка нападут на нас.
– Уж в этом я не сомневаюсь… – зло сплюнул херсир. – Гей, Хаук, спроси у наших, сколько у них треллей на борту? Магнус, слышишь меня? Передать всем – свободной смене поднять щиты! Всем раздать копья! Они хотят прижать нас к берегу, но мы не вернемся!
Гребцы ударили веслами с удвоенной силой. Вдоль бортов взметнулись пенные фонтаны. Маленький Хаук на корме махал руками, сжимая два цветных лоскута ткани. Форинги на других кноррах легко читали этот незамысловатый язык. Повинуясь железной воле херсира, слаженный военный механизм пришел в движение. Были отодвинуты палубные доски, из трюма немедленно извлекли два сундука с запасными мечами, стрелами и объемистую вязанку копий. Торговые корабли выстроились в одну линию, точно настоящие боевые драккары. Впрочем, два узконосых скоростных корабля у Свейна имелись, но их явно недоставало, чтобы отразить серьезную атаку.
Гребцы теперь сидели по двое, свободные сменщики выстроились у планшира, прикрывая товарищей длинными щитами. «Белый бык» наращивал скорость, другие еле поспевали за ним.
– Хаук, передай на «Цаплю» – готовить веревки! Большому Аки – всех свободных людей на правый борт. Делаем как обычно. Зажмем их между бортами…
– Хочешь связать носы? – уточнил старый Бьерн. – Тогда мы лишимся маневра!
– Если не свяжем – лишимся кораблей по одному! – прокричал в ответ херсир.
Форинги на соседних кораблях выкрикивали команды. На носу каждого кнорра изготовились лучники и лучшие копьеметатели. Щиты полностью прикрыли весельные порты. Беспалый Грим на «Цапле» размеренно лупил дубинкой в кожаное брюхо барабана.
– Они уже близко!
– Следи за небом!
– Это все мальчишка… – снова прошипел кто‑то. – Недобрый знак, нельзя было его подбирать!
Свейн оглянулся на своих, но увидел только напряженные плечи и опущенные вниз лохматые головы.
– Вон они, сзади! Ага, не успели!
На секунду Свейну показалось, будто на фоне серых туч промелькнуло более темное облако.
– Щиты вверх! – прокричал он.
Первая порция стрел обрушилась на палубу «Белого быка». Одного убило, двоих ранило, остальные стрелы горохом замолотили по щитам, прорвали ткань шатра, застряли в свернутом парусе. Два боевых корабля, стремившиеся незаметно напасть сзади, не успевали прижать флотилию шведов к берегу. Свейн теперь хорошо различал, как в бессильной ярости эсты трясут копьями. Зато впереди показались те, кто ждал в засаде. Они даже не торопились. Три узконосых корабля расходились веером.
– На палубе самого большого – человек сорок, – доложил сигнальщик.
– Кажется, нам пора? – тихо спросил Бьерн.
– Кормчий, право руля! – заорал херсир. – Левый борт, табань! Правый борт, разворот! Хаук, передай всем! Берем этих дурней!
В нем разгоралась слепая ярость. Ах, как любил Свейн Волчья Пасть эти минуты перед боем! Когда кровь уже кипит в венах, руки до боли сжимают секиру, но драться еще рано. Еще рано пускать в ход железо, еще можно побороться хитрость на хитрость! Он обманул их, он сумел провести этих жадных глупцов!
– Щиты сомкнуть!
С длинных желтых кораблей взлетела вторая порция стрел, но ни одна не достигла цели.
– Хорошие наконечники! – одобрительно крякнул кормчий, выдергивая из румпеля сразу три стрелы. – Мне пригодятся!
Эсты слишком поздно поняли свою ошибку. Они надеялись стать загонщиками и гнать дичь на более сильного охотника, но сами очутились в западне.
Маленькая торговая флотилия дружно развернулась и устремилась навстречу врагу.
Свейн уже видел растерянную красную физиономию здоровяка, оседлавшего деревянную морду оленя на форштевне корабля. Прямо на него неслись шесть крепких кнорров и два драккара, и на носу каждого, потрясая копьями, толпились не трусливые торговцы, а отчаянные викинги!
– Эй, вы! – закричал верзила на оленьей голове. – Собираетесь драться? Я всех вас пущу ко дну! Эй, лучше гребите к берегу! Мы возьмем свою долю, а вас отпустим!
– Ты неплохо выучил наш язык! – в ответ проорал Ульме. – Наверное, сидел в Бирке на цепи в навозной яме? Я помогу тебе туда вернуться, герой!
Дружинники грохнули. Кормчий умел развеселить экипаж: даже в самую трудную минуту.
– Сейчас ты получишь свою долю! – пообещал Свейн, протягивая руку назад. Раб моментально вложил ему в руку копье.
– Свейн, они догоняют нас сзади! – прокричал с «Цапли» Аки Большой. – Мне развернуться к ним навстречу?
– Нет, идем все вместе!
Барабан неутомимо отсчитывал удары весел. «Бык», «Цапля», «Серебряный змей» шли борт к борту, направляемые умелыми кормчими. Между кноррами едва оставалось место для работы гребцов. Свейн в последний раз обернулся назад. Его шатер устоял, хотя в распорках и коже застряло не меньше дюжины стрел.
Мальчишка тоже был цел. Никто его не посмел кинуть за борт. Свейн видел, как тот шевелит ручонками в глубине шатра, возле сундука с солнечным компасом. Над левым бортом взлетала стена соленых брызг, под палубой испуганно гоготали гуси и голосила олениха. Вражеские стрелки, в шкурах, подпоясанные мечами, столпились у борта, натянули луки. Их судно вблизи оказалось раза в полтора длиннее «Белого быка».
– Вот тебе твоя доля! – херсир сделал короткий, в три шага, разбег. Его копье молнией пронеслось над волнами, воткнулось главарю эстов в горло и вышло сзади.
Бой начался.

Глава вторая

В которой херсир Свейн дарит свободу треллям, Ульме досыта кормит рыб, а малыш смеется, когда надо плакать 

– Треллей – на весла! – приказал Свейн. – Большому Аки – держаться борт в борт! Готовь крюки! Братьям – связать носы! Хакон – вперед, отвлекай их с правого борта!
Форинги хорошо знали свою работу. С одного корабля на другой полетели канаты. Весла втащили внутрь, уложили на палубе. Борта глухо стукнулись друг о друга, мгновенно превратив три пузатых кнорра в единую неприступную крепость. Опустились мачты. На более подвижных драккарах осталось по пять пар гребцов, из числа младших дренгов и рабов. Ровно столько, сколько нужно для маневра.
– Сажаешь рабов на весла? – крикнул в ухо херсиру Ульме. – Ты хозяин, тебе лучше знать. Но их теперь придется отпустить…
– Иначе нам не справиться! – Свейн взвесил в руке следующее копье. В этот миг стрела ударила его в шлем и отскочила. Другая застряла в кольчуге. – Лучше отпустить на волю треллей, чем потерять весь товар!
– Они нагоняют сзади! – прокричал Хаук. Мальчишка снова бесстрашно взобрался на мачту и следил за противником.
С протяжным скрипом нос «Белого быка» врезался в обшивку вражеского корабля. «Цапля» Большого Аки сделала ловкий маневр, обойдя этот же корабль эстов по правому борту. Не успел враг опомниться, как оказался зажатым между двумя стенками вооруженных дьяволов. Викинги, прежде хоронившиеся за высокими бортами, разом поднялись и затянули тоскливую боевую песню. Все успели натянуть кольчуги и шлемы, в крепких ручищах засверкали секиры.
За миг до того, как это произошло, лучники старого Бьерна обменялись с врагом порцией стрел. Теперь били прямой наводкой, расстояние едва превышало десять локтей. Ни одна из сторон не несла существенных потерь. Все загородились щитами, махали мечами, но на абордаж: пока никто не решался. Свейну стало очевидно, что главарь эстов находится на одном из трех кораблей, что догоняли их сзади. Без его приказа пираты не решались атаковать. Пока эсты раздумывали, их «Олень» по инерции пролетел вперед и прочно застрял между бортами «Быка» и «Цапли». Та же участь постигла второе пиратское судно. Его плотно зажали «Змей» и «Слейпнир». В ход уже пошли крючья, затеялась рукопашная.
– Сигурд, давай, покажи им!
Под звон мечей из толпы на «Цапле» выскочил хромоногий жилистый парень с очень длинными руками. Он подхватил сразу два копья, пошевелил плечами, разминаясь, и вдруг, с невероятной силой кинулся вперед. Когда до борта «Цапли» оставался один шаг, Сигурд упал ничком и захохотал. На месте, где только что была его голова, прозвенели три стрелы.
Оба копья врезались в гущу врагов. Образовалась дыра, как минимум трое разбойников были убиты наповал. Двое извивались, насаженные на одно копье, как на вертел.
– Вперед, ребята! – зарычал Большой Аки, до того прятавшийся от стрел за мачтой.
Сигурд уже подхватил следующие два копья. Лучший копьеметатель скакал по палубе с такой прытью, что ни одна стрела не могла в него попасть. И снова эсты не уловили момент, когда зазубренные наконечники пронзили двоих их товарищей.
– Вперед, очистим от них палубу! – завопил Свейн и прыгнул в образовавшийся проход.
Прыгнул он, не глядя, не слишком соображая, долетит или нет. Позже кормчий Лишний Зуб клялся, что херсир пролетел, размахивая двумя топорами, не меньше пятнадцати локтей и упал в самую гущу врагов.
– Никого не оставлять в живых! Всех – к рыбам! Боевая песня викингов разнеслась над морем. Этой песне не требовалось слов, казалось, что страшный вой исторгают сами великие асы пучины.
Свейн ударил топором наискось вниз, хрустнула кость, враг остался без ноги. Второй топор описал полукруг, разрубил чей‑то щит. Волчья Пасть пригнулся, уходя от копья, швырнул тело вперед и в сторону. Ударил секирой кому‑то по щиколотке, отрубил человеку пальцы, радостно заорал в ответ на проклятия…
Чей‑то меч угодил ему сзади в шлем, но соскользнул, оцарапав ухо и плечо. Свейн провернулся на пятке, секира со свистом описала полукруг, вошла во что‑то мягкое…
Свейн рычал и ликовал!
Большой Аки пер, как дикий вепрь, и крушил головы увесистыми дубинами. В груди и боках его торчало штук шесть стрел, но викинг не замечал боли. Там, где он прошел, оставалась тропинка из трупов и калек.
Следом за Свейном через борт скинули широкую доску. Шестеро лютых, самых сильных и опытных дренгов, рванули за херсиром. Убить их было непросто – каждый тащил на себе тяжеленную кольчугу до колен, закрытый шлем, поножи и стальные нарукавники. Этими доспехами для своих лучших бойцов Свейн разжился у саксонцев и очень их берег. Если кого‑то из лютых все же убивали, Волчья Пасть приказывал снять с трупа все ценное. Обычно так не поступают, ведь викинг имеет полное право забрать свое оружие в небесную усадьбу. Но Свейн не слишком боялся мести мертвецов…
Перекувырнувшись, херсир с лязгом вогнал топор в ближайший подвернувшийся череп. Слева чья‑то голая рука уже заходила на замах…
Свейн подставил второй топор. Металл врезался в металл, заточенное лезвие скользнуло по мечу и срубило нападавшему руку вместе с гардой. Схватившись за отрубленную кисть, эст отскочил в сторону и угодил под ноги своим же товарищам…
– Эй, владыка, помогай!
Жарко станет пусть китам!
Десятки глоток дружно подхватили боевой напев. В ответ эсты завопили нечто похожее на своем языке. Говор их Свейн хорошо разбирал, не раз торговал с ними и не раз дрался. Две шеренги бойцов сошлись с руганью и воплями. Через борта летели все новые мостки, викинги напирали по ним, размахивая секирами. Первые убитые и раненые попадали в воду.
Волчья Пасть без замаха врезался головой в чью‑то перекошенную морду. Противник с воем отпрянул. Свейн махнул секирой, но удар пришелся в пустоту. Другой эст сплеча рубанул мечом. Свейн откинулся назад. Меч лишь слегка скользнул по кольчуге, оцарапав грудь. Херсир качнулся в обратную сторону и нанес ответный удар топором снизу. Это был один из хитрых сложных приемов, которым он научился у бьорсьерков. Стальной полумесяц врезался эсту снизу в челюсть. Обливаясь кровью, враг упал, но на его место уже спешили другие…
Большой Аки с четверкой лютых оттянул на себя половину пиратов с правого борта. Одним взмахом дубины он отшвырнул в сторону двоих, третьего схватил поперек туловища и кинул за борт. За форингом повалили по мосткам его дружинники. Эстам стало так тесно, что они даже не могли метать копья. Некоторые, понимая, что проигрывают бой, прыгали за борт и плыли к берегу. Свейн махал топорами направо и налево, вокруг него образовался широкий пустой круг. Стрела воткнулась ему в бок, застряла в кольчуге, но при каждом движении причиняла сильную боль. Улучив минуту, он отломил древко стрелы, запрыгнул на борт и быстро огляделся.
«Змей» и второй корабль эстов тихо дрейфовали в сторону, сцепившись между собой. Там вовсю шла рубка, и пока непонятно было, чья возьмет. Пираты сражались как бешеные, но их оружие было слабее. Тяжелые топоры шведов раскалывали щиты и ломали легкие мечи.
Ульме Лишний Зуб под шумок пробрался под палубу вражеского судна и уже орудовал там своим острым топором. Ему помогал старый Бьерн, двое викингов прикрывали их своими щитами. Еще минута – и в трюме желтого парусника забурлила вода!
– Всех – к рыбам! Топи их!
– Свейн, они окружают «Слейпнир»! – крикнул с мачты Хаук.
– Все назад! – заревел Свейн и быстро побежал прямо по борту. Из раненого бока лилась кровь, но херсир на такую мелочь не обращал внимания.
Ему навстречу кинулись двое. Оба рыжебородые, в круглых шлемах‑шапочках, в кожаных штанах до колен. Один ударил копьем, Свейн успел отбить. Копье воткнулось в борт. Второй замахнулся широким мечом, но, пока он делал замах, Свейн обеими ногами прыгнул на древко застрявшего копья. Эст не удержал веса человека, выпустил копье из рук, покачнулся… и получил удар топором в лицо.
Свейн подпрыгнул вторично, избегая меча, не глядя, швырнул топор в пробегавшего мимо врага. Тот охнул, схватившись за топорище. Секира глубоко застряла у него в плече.
– Что, напугать хотели? – захохотал херсир, выхватывая сакс. – Хотели поживиться моими пряностями? Я вам насыплю полные глотки, чтобы треске было вкуснее!
Он развернулся, но вступить в бой со вторым рыжебородым не успел. Тот уже падал, выпучив глаза. В спине его торчало копье. Это подоспел Эбби Вепрь, человек Большого Аки. Он счастливо ухмылялся, с головы до ног забрызганный кровью. Выдернув копье из чужой спины, он с наслаждением воткнул его в глотку другому раненому.
С «Цапли» на вражеский борт прыгали все новые бойцы. Среди них херсир заметил и клейменых треллей. Сев на весла, вчерашние рабы освободились и теперь охотно включились в драку. Они подбирали оружие убитых и орудовали им не хуже, чем их недавние хозяева. Свейн знал, что делает, когда повелел отпустить на волю рабов. С ним плавали не пугливые словенские крестьяне, захваченные в лесах, а свои же – ютландцы, готландцы и еты, вчерашние воины, проданные в неволю за убийства и долги.
На окруженных кораблях уже бушевала не драка, а настоящая резня. Уцелевшие пираты сгрудились плотной толпой вокруг мачт, их ответные удары становились все слабее. Херсир спрыгнул на палубу, ступая в крови, подобрал свои секиры. Навстречу полз эст с отрубленной ногой. Херсир одним ударом добил его и пошел дальше.
– Аки, отходим! Ульме, отходим! Всех с копьями – на корму!
Тем временем вода из пробитого днища ударила фонтаном. Шведы организованно отступали на свои корабли, подобную тактику Свейн использовал не первый раз. Отбивая удары растерявшихся пиратов, они перепрыгивали на «Быка» и «Цаплю», в то время как неприятелю уже некогда было думать о грабеже.
Их корабль тонул. Многие в панике кинулись следом за отступавшими, но их моментально встретил колючий еж из длинных копий. Тем временем дружинники со «Змея» и «Слейпнира» практически очистили от людей палубу второго вражеского судна. Эстов там было человек двадцать, помочь им было некому, зато со связанных кнорров Свейна на помощь своим шведские форинги кинули половину экипажей. Вторая половина обстреливала три приближавшихся желтых корабля. На их длинных носах торчали страшные деревянные маски с разинутыми пастями.
Но распалившихся дренгов Свейна уже ничто не могло напугать.
– Эй, на «Цапле»! Достать паклю, поджечь стрелы!
– Господин! Со «Змея» передали – палуба очищена. Пустить их ко дну?
– Тех, кто сдается, – свяжите и суньте к нам под палубу! – подобрел херсир. – Я продам этих собак в Хедебю.
– Кто купит этих ублюдков, господин?
– Если никто не купит – мы их утопим у причала, – рассудил херсир.
– Свейн, мы потеряли девятерых! У меня восемь раненых, но все готовы драться!
Херсир бегом промчался на корму. В волнах качались черные точки, это вплавь пытались добраться до берега уцелевшие разбойники. Их «Олень» погрузился в бездну. Там, где он затонул, море вскипело обломками, обрывками одежды и трупами. Зато флагманский корабль эстов был совсем близко. Лучший метальщик Сигурд, ухмыляясь, поднял очередное копье.
– Эй, на «Слейпнире»! Связать нос с другими! – распорядился херсир. – Аки, Хакон, не подпускать их! Этих близко не подпускать!
Но внезапно… эсты отступили. Три желтых корабля с оскаленными мордами демонов на носах начали разворот.
– Что, не понравилось? – осипшим голосом проорал им Лишний Зуб.
Команды на кноррах заулюлюкали, завизжали, подняв топоры. «Серебряный змей» и «Слейпнир» развернулись. С них многие попрыгали в воду, пытаясь помочь тонущим раненым товарищам.
Радуясь удаче, Волчья Пасть в два прыжка оказался у своего шатра. Его всего колотило. Лихорадка боя еще бушевала в жилах. Херсир отложил затупившееся оружие, жадно напился воды, смыл с себя чужую кровь. И… замер, услышав тонкий смех.
Это в углу, на шкуре, беззаботно смеялся его найденыш.
– Смотри, на него упал Бальдр… – прошептал за спиной Свейна верный кормчий Лишний Зуб.
И точно! Видимо, при ударе походная статуя радостного бога Бальдра соскочила со своего колышка и свалилась на шкуру рядом с малышом. Но не зашибла его, даже не задела.
– Хвала Бальдру, мальчишка не виноват… – воскликнул херсир. – Это добрый знак! Эй, Магнус, Хаук, а ну тащите мне олениху!
Сражение было выиграно.

Глава третья

В ней великие асы принимают жертву, малыш с волчьей меткой плачет очень вовремя, а херсир Свейн дарит сестре сына 

Найденыш не погиб, хотя никто не верил, что он выживет. В последующие дни он сосал тряпку с молоком или спал, но никогда не плакал. Когда он не спал и не ел, то ползал внутри шатра. Иногда, устав ползать, он держался ручонками за свой коготь и внимательно следил за флюгером.
Спустя несколько зорь глазастые корабли вошли в туманное устье Шлая и поплыли вдоль высоких искусственных холмов, защищавших южную границу Данмарка. На валах трудились сотни рабов, подтаскивали землю, обтесывали сосны, вбивали в глину частокол. Другие рабы поднимали валежник на башни маяков. Косматые огни маяков пылали вдоль всего Шлая, до линии вторых заградительных валов. Навстречу «Белому быку» выскочили три быстрые лодки. Викинги перекликнулись, послали друг друга соленым словом, снова разбежались. Как видно, даны ожидали скорого нападения германцев.
Впрочем, в Хедебю царило совсем другое настроение. Этот город вечно веселился, звенел золотом и бражничал. Свейн и его напарники распродали ковры и прочие чудеса из земли халифов прямо на пристани. Из‑под палубы выгнали связанных пленников, задешево уступили перекупщику. Здесь же зашли к менялам, на точных весах проверили золото и серебро, поделили с теми из команды, кто оставался в городе данов.
– Свейн, зайдем к девкам? – от имени викингов обратился к командиру кормчий. – Не отказывай парням, надо отпраздновать победу!
К радости команды, херсир не возражал.
– Один день, – объявил Свейн. – Только один день на гульбу. Завтра с восходом снимаемся и уходим на север. Кто опоздает – того не жду!
– Эй, а как быть с младенцем?
– Возьму его с собой, – под общий смех постановил херсир.
Он сам не вполне понимал, отчего так поступает. Можно было оставить ребенка в шатре, под охраной назначенных дежурных, но Свейн Волчья Пасть отчего‑то решил иначе. Позже, когда его спрашивали, почему он поступил именно так, молодой хозяин фелага не мог объяснить своего странного поведения. Своих детей у него пока не было, да и любви к чужим детям суровый викинг не испытывал.
– Наверное, это подарок Бальдра, – многозначительно отвечал он. – Асы посылают спасение тем, кто верно им служит…
Вместе с ближними лютыми и кормчими херсир отправился в нижний город. После красивых высоких зданий верхнего города скопище длинных деревянных бараков выглядело не слишком празднично. Но именно здесь умели веселиться от души. Ульме Лишний Зуб тут многих знал и предложил друзьям самое лучшее место для пьянки. Он честно предупредил всех, что придется раскошелиться, но удовольствие стоит того.
Удовольствие действительно того стоило. Внутри жарко натопленного дома их окружили такие красавицы, что у изголодавшихся викингов захватило дух. Свейн опрокинул в себя полный рог пива, и девушки мигом стали еще красивее. Особенно херсиру понравилась длинноволосая черноглазая девица. Она непрерывно хихикала, ни слова не понимала по‑шведски, но болтать с ней оказалось очень весело. Свейн только понял, что девушка откуда‑то с далекого юга, и что у нее найдется кувшин молока для малыша. Малыш с когтем на шее понравился девушкам даже больше, чем его случайный папаша. Свейн снял с гривны три серебряных дирхема, приказал вымыть ребенка, накормить и завернуть его в чистые тряпки.
А сам завалился на скамью со своей черноглазой хохотушкой. Напротив него, на другой скамье, уже развлекался со своей девушкой Ульме Лишний Зуб. Не прошло и часа, как Свейн опорожнил пять или семь кубков пива, поменялся девушками с Ульме и еще двумя друзьями, затем повздорил с фризским купцом, который тоже хотел купить себе красавицу. За херсира вступились полупьяные дренги, но хозяину веселого дома удалось погасить потасовку с помощью городских стражников.
Спустя еще пару часов Свейн обнаружил себя лежащим под лавкой, в обнимку с голой храпящей девицей, но это была совсем не та юная волоокая красотка, которую он выбрал в подружки. Выяснилось, что, пока он спал, девушку успели продать, зато вместо нее пригнали штук пять новеньких. Свейн немножко погоревал, но, увидев, как дружно лютые принялись за визжащих девиц, сам махнул рукой и принялся за дело…
Он смутно помнил, как швырял на стол пригоршнями серебро, требовал пива и меда и жареной свинины, как голые девки хохотали в объятиях моряков. Еще хуже он помнил, как его окружили молчаливые шустрые незнакомцы с ножами. Свейн наверняка бы лишился изрядной части денег, а то и жизни… если бы не малыш.
Мальчик заорал где‑то поблизости, за стенкой. Заорал удивительно сильным глубоким голосом то ли от холода, то ли требуя пищи.
– Он меня разбудил, клянусь тебе, – объяснял позже Свейн сестре. – Он спас меня, как я спас его накануне! Еще немного, и проклятые воры сняли бы с меня все золото!
Волчья Пасть вскочил, покачнулся, но устоял на ногах. Двинув плечами, скинул с себя двух воришек, настойчиво подбиравшихся к его серебру, нащупал под лавкой свою секиру, пинком поднял сонного кормчего. Воры отпрыгнули в стороны, изображая праведную обиду. Наверняка они были в сговоре с хозяином заведения, поскольку тот сделал вид, будто ничего не происходит. Ребенок орал все громче, но никому не было до него дела.
– Эй, Ульме, Аки, Эббе, ко мне! – прокричал полуголый Свейн, озираясь по сторонам. Его противники мигом пустились наутек, едва завидев, кто спешит одинокому торговцу на подмогу.
В «веселый дом» вваливались все новые компании: корабельщики, заморские торговцы, охотники и откровенные убийцы. Слуги едва успевали наполнять кубки. Полтора десятка гостей и девушек совокуплялись одновременно, лавки под ними скрипели и стонали. Вдвое больше гостей ожидали своей очереди.
– Где он? – зарычал Свейн и рванулся на поиски.
Голодного и озябшего мальчика он разыскал в темной кладовке. Кто‑то опрокинул кувшин с молоком, удобную корзинку украли, а приставленная к малышу старуха дрыхла мертвецким сном. Стоило херсиру взять ребенка на руки, как тот моментально замолчал.
– Такого со мной никогда не было, – спустя неделю клялся Свейн сестре. – Я думаю, это был посланник самого О дина. Он спас меня и других…
Херсиру удалось в целости собрать свой отряд и вывести в верхний город. По пути выяснилось, что троих все же обчистили, а одного дружинника с «Цапли» сильно порезали и отняли оружие. Лишний Зуб предлагал вернуться и в отместку сжечь весь квартал. В любом другом случае херсир не стерпел бы обиды. Он уже открыл рот, готовясь издать боевой клич, но тут ребенок заворочался и снова захныкал. В глубине нижнего города раздался цокот цопыт, появилась до зубов вооруженная городская стража. Они замерли неподалеку, недвусмысленно поглядывая на пьяных полураздетых моряков.
– Некогда нам с ними возиться, – сплюнул херсир. – Есть дела поважнее! Эй, Аки, пошли кого‑нибудь в мясной ряд. Мы идем к святилищу. Пусть выберут барана пожирнее!
Под утро протрезвевшая команда «Белого быка» вернулась на главную пристань. Здесь постоянно горели костры, у которых мореходы могли согреться и выпить чашку горячего бульона. Постепенно подтянулись и экипажи с других кораблей. Многие вернулись избитые и помятые, точно побывали еще в одном сражении. Многие недосчитались вещей и денег, но никто не грустил. Викинги с хохотом обменивались впечатлениями, особенно всех смешил херсир Свейн с живым свертком на руках.
Под навесом святилища чадили массивные лампы, заправленные тюленьим жиром. Навстречу Свейну проковыляли два скрюченных тула, за ними степенно вышагивал главный жрец.
– Мы принесли барана, – Волчья Пасть опустился на колени перед жертвенной скамьей. – Еще мы принесли вам хлеб, масло, молоко и лук.
– Это хорошо, – степенно кивнул жрец и махнул помощникам.
Барана моментально распяли на скамье, грамотно вскрыли вену и удерживали до тех пор, пока кровь не покрыла все желобки в камне.
– Говори, херсир, – шепнул старый предсказатель. – Асы благоволят к тебе этой ночью. Твоя жертва принята, смотри, какой славный рисунок…
Свейн ничего не понимал в багровых разводах, покрывших скамью, но понимать и не требовалось. Это дело жрецов и тулов – толковать волю асов‑покровителей. Свейн повернулся к резным деревянным столбам. Могучий Тор и прекрасный Бальдр сурово хмурили деревянные брови.
– Великий господин мой, краса земли, повелитель радости, – обратился херсир к Бальдру, – ты не оставил нас в бою, ты послал мне знак победы и позволил дважды выжить… Прибыл я из далекого южного моря, обменял девушек и кость. Обменял изрядно кож: и мехов на заморские пряности, на шелк и прочие редкие ткани… Все, что я привез, всем желаю поделиться с тобой…
Свейн обернулся, поманил старого Бьерна. Бьерн и Хаук приблизились, встали рядом на колени, высыпали перед богами все, что заранее приказал принести херсир. Здесь была малая часть добычи, но достаточная для того, чтобы жрецы могли безбедно прожить полгода.
– Продали мы удачно и купили удачно, на три тысячи динариев, и встретили богатых торговцев на южном море. За то благодарен тебе и впредь исполню волю твою…
Барана разрубили на части. Свейн пожелал, чтобы лопатка досталась гневному Тору и лучшие потроха достались тоже ему. Зато сердце и печень и большую часть прочих съедобных даров подарили Бальдру, покровителю радостей и добрых новостей…
Тулам Свейн пожаловал по смарагду и по локтевой серебряной гривне. Мальчишки убрали остатки барана со скамьи. Главный жрец поднял с пола жертвенную чашу, заполненную дымящейся кровью, принялся бить по маслянистой поверхности прутиком. При этом он затянул древний гимн восхвалений Тору, подпевать ему разрешалось только тулам. Команда «Белого быка» в молчании внимала хриплому голосу. Несколько капель крови угодили Свейну в лицо. Он не стал стирать, только благодарно зажмурился, слушая песню тулов. Тулы раскачивались, то возвышали дребезжащие голоса, то басили, благодаря мудрых повелителей.
– Спасибо тебе, мой добрый господин, – прошептал херсир. – Я имел шесть крепких кнорров, и все в целости привел в Хедебю. Я продал восемнадцать треллей, я удачно продал шкуры и бивень и прочее, чем уже поделился с тобой… Спасибо тебе, мой добрый господин. Я привез сорок два сосуда по шесть марок веса каждый с редкими травами и приправами. Я привез сукна и шелка по сотне локтей… Я привез…
Свейн еще долго перечислял, отчитываясь перед могучими асами в своих торговых победах. При этом он был скромен, но горд. Потому что он снова выжил в бою. Он сумел угодить суровым богам. Он довел торговый караван до родных берегов.
Здесь же зарезали, наконец, хромую олениху, потому что Свейн отыскал на берегу кормилицу. Женщина согласилась плыть на север и сопровождать ребенка до озера Ветерн, до самой фермы бонда Северянина.
Много позже херсир вспоминал – это было славное время, никто из конунгов Ютландии и Сконе не пускал ратную стрелу, царил мир на севере и юге…
Пришел месяц Свадеб, когда фелаги «Белого быка» вытащили драккары на сушу, укрепили на распорках и залили смолой борта до весны. Свейн на шести повозках добрался до фермы Олава Северянина. Путь его лежал до Бирки и еще дальше – в фюльки норвежцев, где за нежные ткани платили втрое. Но к старшей сестре мореход заезжал всегда.
Хильда заметила брата раньше, чем расшумелись цепные псы. Олав Северянин тоже вышел из кузницы, за ним потянулись младшие братья. Они стояли, посмеиваясь, полуголые, в кожаных фартуках. Олав любил своего родственника Свейна, состоял даже в его фелаге, владевшем пузатыми кноррами, хотя считал его большим чудаком. И в этот раз Свейн вырядился как франкский граф. Просоленные тряпки оставил на корабле, попарился в бане, постригся. Длинные волосы он скрепил налобной повязкой, бороду подровнял клинышком, нарядился сразу в две клетчатые красно‑синие рубахи и в широкие кожаные штаны, стянутые тесьмой у щиколоток. Сапоги с каблуками из коровьих копыт он тоже оставил под палубой, вместо них щеголял в узких ботинках на шнуровке.
– Что там такое? – Хильда небрежно кивнула на первый сверток, хотя ей очень хотелось развернуть его поскорее. В ее жизни новости и подарки были редкостью. Уход за громадной фермой, слугами, скотиной и тремя детьми не оставлял времени на развлечения.
– Ой, какое чудо! – взвизгнула Хильда, а за ней хором стали подпрыгивать и кричать другие женщины. Трелли и свободные работники кузнеца Северянина сбегались к повозкам со всех сторон.
– Это шелк, ничего особенного, – Свейн самодовольно улыбнулся и подкрутил ус. – За этот отрез я отдал молодую трелли и моржовый бивень.
– А там что?
– Ага, там тебе еще подарочек.
Когда развернули второй сверток, воцарилась тишина. Хильда с тревогой посмотрела на мужа. Олав Северянин пожал плечами, ему было все равно. У него имелось уже двое племянников, а сыновья сестры по крови ближе собственных, это всем известно.
– Где ты его подобрал? – Хильда осторожно прикоснулась к темным жестким волосам ребенка. – Он совсем… совсем чужой. Ты убил его родителей?
– Его принесло море. Три дня его кормила олениха. А теперь кормит эта добрая женщина.
– Он какой‑то странный… В море кидают немало падали. Не принес бы нам беды…
– Пока что он принес только удачу. Он спас меня от гибели. Если не веришь, спроси моего кормчего Ульме, он не станет врать. Впрочем, если он вам не нужен, я его выкину.
Дородная румяная кормилица поклонилась. Ей тоже было все равно, плату она уже получила. Жизнь ребенка, если это не сын конунга или ярла, ничего не стоит. Даже если это сын могучего бонда, такого как Олав Северянин. Только боги решают, кому жить, а кому умирать в младенчестве. Поэтому жалость и слезы – ни к чему.
– Почему он молчит? Почему он так смотрит? Он немой? Его кормила олениха?
Две старшие дочери Северянина стали дергать мать за рукав. Им очень хотелось поиграть с малышом. Приковылял одноногий Горм со своей лирой, пощупал волчий след на макушке, многозначительно хмыкнул.
– Он кричит, когда хочет есть, – Свейн решил не напоминать сестре о пророчествах финской колдуньи. – Он настоящий воин. В море его клевали птицы, соль разъедала его раны, но он не плакал. Потом у нас была добрая битва с эстами, и мальчишка помог нам победить.
– Как такое может быть? – изумились кузнецы. – Как он мог тебе помочь?
– Он смеялся, когда мог бы плакать.
– Но такой маленький не мог смеяться…
– За него смеялся тот, кто дает счастье. Сам владыка Бальдр вселился в него!
– Ладно, я оставлю его… – Мысли Хильды были не о мальчике, а о свертке с драгоценными восточными тканями. – А что это за страшный коготь? Там какие‑то письмена…
Один за другим люди с фермы стали подходить и разглядывать длинный желтый коготь. Но грамотных в обширном хозяйстве кузнеца Северянина не нашлось. Последним заглянул Путята, пожилой трелли, купленный Олавом в Хольмгарде.
– Это глаголица, – уверенно заявил Путята. – Здесь написано: «Даг из клана Топоров».

Глава четвертая

В которой найденыш знакомится с волком Каласом, слушает море и решает стать охотником 

Первое, что запомнил трехлетний Даг, – огонь. Огонь был всегда.
Пламя танцует в горне, искры шумно разлетаются по ветру, иногда больно жалят щеки. Отец не боится искр, он хохочет над ними. Отца зовут Олав Северянин, он хозяин кузницы и фермы. Багровые искры плещутся вокруг его жилистых рук, вокруг его яростной улыбки, и кажется, сам могучий Водан вселяется в него!.. Кузница стоит на голом камне, дабы случайной искрой не поджечь другие дома. Чтобы добраться до ее серых стен, сложенных из тесаных валунов, нужно миновать тяжелые ворота и выйти за пределы земляного вала. Непростой путь для маленького человечка! Но часто случается так, что в путь человека толкает обида…
Если приложить ухо к утоптанной земле под порогом дома, можно расслышать, как далеко‑далеко на востоке бьется о камни ледяной зверь. Это – Большой Бельт, море.
– Ты врешь, никакого моря отсюда не слышно! – упрямится старшая сестра.
– Найденыш, найденыш! – корчит рожи двоюродный брат. – Эй, слыхали, найденыш ночью снова выл на луну!
– А я слышу! – Даг в который раз сжимает кулачки. – Большой Бельт рычит, как собака, и стонет, как больной дедушка!
Братьям нравится драться, но хитрый найденыш вечно кусается и царапается. Поэтому они предпочитают задевать его издалека.
– Мама, скажи ему, скажи, что море далеко! – злятся сестры. – Он не может слышать, как бьются волны! Он никогда не видел моря!
– Найденыш, глупый найденыш! – К вредным сестрам присоединяются двоюродные братья, сыновья Снорри и Гудрун. Они одинаково конопатые, с одинаковыми болячками на губах и вечно злые.
– Не трогайте малыша! – кричит Хильда. Она знает, что Бельт слишком далеко. Она отлично знает, что никто не способен услышать, как плещут ледяные валы.
Но малыш слышит многое недоступное другим. Например, он слышит, как звенят молоты над мягким железом.  Он вытирает слезы и пускается в путь…
Хильда закрутилась по хозяйству и не заметила, как ее младший ребенок выбрался за ворота фермы. Он проскользнул между жуткими костяными стражами, которых вечно боятся старшие девочки. Конские черепа, повешенные на высокие колья, скалились малышу и тихонько подпевали северному ветру. Костяные стражи не опасны для своих, надо только вовремя прочитать оберег, посвященный кровожадным ванам.
Но Даг не боится голых конских черепов. В мире есть вещи и пострашнее. Он отважно замахивается палкой на кабанов, преградивших путь. Жирные кабанчики с недовольным хрюканьем убегают от малыша. Хотя это их законный лужок, Олав Северянин откармливает их здесь для зимних праздников.
До кузницы неблизкий путь, но во дворе от вредных братьев совсем житья нет. Даг помнит огонь, огонь добрый и теплый. И отец его не прогонит…
Даг уже видит горячий домик с пламенем в окнах, слышит веселый звон, но неожиданно на пути возникает крайне неприятное препятствие. Кузница гордо возвышается на каменном основании, за невысоким заборчиком. Там, под навесом, под охраной злобного пса‑полуволка, остывают готовые плуги, серпы, косы, и самое главное – оружие…
Волка зовут Калас, он слушает только Олава, его младшего брата Снорри и иногда, если сыт, – одноногого Горма. Больше Калас никого не признает. Он лучший охранник среди прочих псов, только ему доверены готовые мечи. Самые злобные собаки не решаются даже близко подойти к ограде. Калас не лает и никогда не выдает своих намерений. Однажды он отхватил три пальца сыну соседского бонда, тот всего лишь хотел потрогать, как заточен плуг. Олаву Северянину пришлось заплатить большую виру, но волка он убивать отказался. В другой раз беда случилась во время свадьбы сестры Олава. Калас никогда не нападал на людей за оградой, он хорошо знал свой предел. Двое пьяных вышли освежиться и заблудились. Одного Калас загрыз. К счастью, этот человек оказался пришлым, за него некому было вступиться на тинге. Убийство списали на дикую стаю, в ту осень они близко подбирались к ферме…
Трехлетний найденыш ничего не знал о Каласе. Он не догадался обойти длинную ограду из редких прутьев. Вместо этого он поступил так, как поступал потом множество раз, – пошел напролом.
И столкнулся с серым зверем.
Калас ему понравился. Он чем‑то походил на отца, такой же большой, теплый и несуетливый. Их шерсть даже пахла одинаково.
Калас вскочил и обошел маленького человека кругом. Он никогда не лаял, он просто не умел лаять, зато умел ворчать сквозь зубы. Маленькому человеку можно было в один миг перекусить шею, но от него сильно пахло хозяином. На Даге была одежда, перешитая из старой рубахи Олава. Хильда не экономила на малыше, но справедливо считала, что младшие должны донашивать за старшими…
Волк наклоняется, разевает пасть. Даг очень близко видит черные губы и здоровенные клыки на фоне алой глотки.
– Смотри, у меня коготь! – Он гордо показывает зверю свой амулет.
Но Каласа не интересуют игрушки. Он чует что‑то еще, помимо знакомого запаха хозяина. Что‑то острое, пугающее и зовущее одновременно. Мокрым носом он тыкается в макушку мальчика и… тихонько скулит. Внезапно он видит что‑то свое, что‑то невероятно далекое и приятное. Настолько приятное, что волку хочется затявкать и заверещать и начать кататься по земле, как поступают глупые щенки. Но Калас давно не щенок, поэтому он просто укладывает голову на лапы и позволяет маленькому человечку себя гладить.
За этим занятием странную парочку застает Снорри Северянин, младший брат Олава.
Снорри негромко свистит и плавно натягивает лук. Олав бросает меха и выходит во двор. Он неторопливо приближается к волку и ребенку. Внезапно Калас приподнимается и рычит. У него очень длинная цепь, убежать от него уже невозможно. Олав с сожалением думает, что, если волк взбесился, придется его убить. Пастушьи псы на его место не годятся, они сильные, но шумные и глупые. На поясе хозяина длинный нож:, Калас хорошо знает, что это такое.
– Олав, – говорит Снорри из‑за забора. Он уже поднял лук и готов стрелять.
Третий брат Северянина, Сверкер, тоже здесь, поднял копье.
– Нет, – тихо отвечает кузнец. Правую руку он держит на рукояти ножа, левой поднимает ребенка.
– Что случилось с волком? – шепчет Снорри. – Его никто не смел ласкать…
Только в кузнице все начинают смеяться. Потому что в ручонке Дага зажата баранья косточка. Он стащил ее из миски Каласа.
– Это все равно что сунуть пальцы в пасть дракону! – веселятся братья.
Они всегда вместе, они добрые, сильные и смелые. Даг тоже смеется вместе с ними. Ему немножко жаль своего нового друга Каласа, тот очень грустный. Наверное, из‑за цепи. Даг думает, что неплохо было бы освободить Каласа, тогда они смогли бы вместе пойти в лес за черникой, и никто из старших мальчишек не посмел бы задирать его…
– Держи подкову крепче, сынок, ведь ты же хочешь стать кузнецом! – улыбается отец.
Олав тут главный. Но сегодня он раздувает меха, а его младшие братья машут громадными молотами.
– Я хочу стать охотником! – отвечает Даг, а дядья хохочут. Шипастая подкова очень тяжелая, но мальчишка старается, держит на весу теплую еще заготовку. Когда реки покроются льдом, таких особых подков понадобится много, благодаря им лошади ловко побегут рысью по прозрачным дорогам.
– Тем более ты должен быть сильным, – Олав поднимает трехлетнего Дага и усаживает на свободную дубовую колоду.
На соседней колоде, обитой железом, багровым драконьим языком светится новорожденный меч. Кузнецы нещадно лупят по нему кувалдами.
Олав приносит со двора очередную корзину, полную черной, тускло блестящей породы. По одному он осматривает куски и кидает в раскаленную печь.
– Я стану самым сильным… самым лучшим охотником, я поймаю дракона, – шепчет Даг. Рождение меча притягивает его.
Олав переглядывается с братьями:
– Иногда малыш меня пугает. Вчера он ночью снова не спал. Сидел и пел… А теперь этот волк.
– Пел? Что он пел?
– Не знаю. Вроде как собачий вой, только красиво. Вечером, когда все клинки остыли, Даг взобрался на торфяную крышу свинарника и оттуда следил за звездами. Хотя, кроме звезд, можно увидеть и услышать много чего занимательного. Вокруг отцовской фермы, посреди утоптанного луга, торчат холмики, заросшие травой. Это овчарни для взрослых барашков и ягнят, коровники, сеновалы и зерновые кладовки. Ленивые коровы забираются прямо на торфяные крыши и укладываются там, среди травы. Мальчишки их выгоняют, но коровы опять возвращаются.
С другой стороны от кузницы дымят баня и коптильня. Там на веревках развешена рыба, а под веревками бродят задумчивые собаки. Там же кладовки для капусты и репы. Между баней и загоном для коз есть ровная круглая площадка, заросшая самой густой травой. Там пасется жирный хряк, его зарежут на праздник бога Фрейра. Еще дальше, вдоль невидимой линии сумрака, вдоль подступившего елового воинства, торчат шесты с конскими черепами. Они отгоняют злых духов от фермы Олава Северянина. Голые черепа чуть слышно воют…
Как будто они тоже слышат рык Большого Бельта.
Моря Даг никогда не видел. Туда, к седой воде, каждую весну ползут с гор караваны етов. Они везут на продажу шкуры медведей, оленей и куниц, в клетках тащат диких зверей, охотничьих соколов и рабов‑треллей, гонят по тракту тысячи овец. Высокими грудами колышатся на возах шерсть, кожи и конопляные канаты. Иногда возле хутора встают на ночевку караваны, нагруженные моржовыми бивнями, тюленьим жиром в бочках и вязанками сушеной сельди. Совсем редко с дальнего запада катят сладкие телеги, их можно далеко угадать по запаху и звону диких ос. Эти везут мед, патоку и воск. Навстречу им загорелые, обветренные купцы спешат с заморскими винами, драгоценным шелком, удивительными вещами из дерева, стекла и белой глины.
Караванщики часто останавливаются возле фермы Олава Северянина. Одни хотят обновить коням подковы, другим нужны ножи, топоры, цепи и уключины. А когда наступает месяц Жатвы, на хутор с северных болот возвращаются тяжелогруженые возы с железной рудой. Руды должно хватить кузнецам до следующей весны, пока норвежские болота снова не оттают.
Дагу нет дела до руды и заморской торговли. Раскрыв рот, он наблюдает, как трое треллей волокут во двор лосиную тушу. Кривичи Путята и Фотий говорят непонятно, хотя живут в семье бонда Северянина уже много лет. Их привезли молодыми из земли словенов. Давно могли бы откупиться, стать свободными хусманами да дома свои поставить, но не хотят, так им, видать, удобнее. Путята малышей любит, часто мастерит для Дага и девчонок свистульки, из соломы – куколок забавных и учит говорить на языке кривичей. Зато Ульме, тоже трелли, хоть и свей по рождению, но злой и шипучий. Дочки Олава шепчутся, что тинг присудил Ульме к выплате сотни унций серебра за убийство свободного, но Ульме не смог набрать нужной суммы на вергельд и был продан.
Маленький Даг все равно не боится мрачного Ульме, хотя девчонки и обзывают работника убийцей!
Даг никого не боится. С тех пор как он завел себе друга Каласа, старшие мальчишки обходят его стороной. Он не может объяснить, как и почему чувствует опасность, исходящую от людей. На хуторе нет врагов. Порой ему кажется, что враги все же есть где‑то далеко, они помнят о нем и хотят его найти… Даг просыпается ночью мокрый от ужаса. Но когда тебе нет четырех лет, ты многого не можешь объяснить неповоротливым взрослым.
Враги еще далеко, но они приближаются.

Глава пятая

В которой ас плодородия Фрейр находит себе невесту, вечер начинается веселым пиром, но Сверкер Северянин делает неверный выбор 

Первую серьезную неприятность Даг принес семье год спустя, в разгар месяца Заготовки Сена. На сенокосах вкалывали все мужчины и женщины, способные выйти в поле. Травы поднялись густо, и дождей выпало в меру, но Олав все равно спешил. В этом году братья Северяне прикупили десяток тельных коров, следовало запасти корма в расчете на них и будущий приплод.
…Если смотреть на поля Северянина сверху, с холмов, или с вершины старого ясеня, можно заметить много интересного. Полоски ржи с каждым годом захватывают все больше места, золотые вкрапления пшеницы уменьшаются. За ржаным разливом ровными квадратами дозревают ячмень и овес. Ячмень пойдет на варку пива, и овес нужен не только лошадям. Дагу давно известно, как вкусно мама может испечь хлеб с овсом и горохом. Горячий овсяный хлеб – его любимое лакомство! Гороха в этом году тоже засеяли немало, но собирать его Даг не ходил, это – работа девчонок.
За морем колосьев, за межевой канавкой, – расстилаются поля льна и конопли. Из конопли и льна женщины давят масло и ткут ткани, а вот капусту и репу начали сажать недавно, лет десять назад. Пока урожаи небольшие, но с каждым сезоном Олав расширяет участок. Под овощи братья выделяют все новые и новые вырубки, там на свежей золе что угодно растет вдвое быстрее.
Даг любит помогать, когда жгут лес на посадки. Вначале с деревьев сдирают кору, чтобы они высохли. Затем, спустя время, валят и поджигают. Затем ждут, разравнивают пепелище, боронят новые делянки, обильно сдобренные золой. Когда братья Северяне рубят делянки из своего леса, они никого не спрашивают. Но попробуй прихватить кусок Черного Леса или Совиного Распадка – мигом соберется весь сюсл, прискачут посыльные от лагмана и сдерут такую виру, что не будешь рад никакой капусте! Ведь общая земля всегда должна оставаться общей!
Даг помогал старшим, ежедневно носил кульки с едой на поля. Взрослые ворошили плотные влажные слои трав, пока те не подсыхали. Двенадцать возов уже вывез хмурый Ульме на ферму, а косари уходили все дальше к озеру. Жены братьев и девушки‑работницы плели для сеновалов крыши из камыша.
В разгар уборки сена средний брат Снорри, как было заведено между Северянами, нанял безземельных работяг на жатву ячменя и пшеницы. Следовало убрать зерновые, пока с дальних пастбищ не вернулись стада клейменых овец и коров. Рогатых коров будут встречать у озерной развилки. Даг уже знал это и предвкушал день, когда они с отцом поедут осматривать уши. На ухе у каждой коровы и овцы, принадлежащей Олаву, выжжены два сцепленных кольца и стрелка – это фамильное клеймо. На развилку пастушьих троп съедутся все бонды округи, будут разбирать скотину по домам. Загнав всех своих в стойла, братья Северяне сядут считать приплод, будут решать, сколько туш засолить, сколько отвезти на продажу, а сколько оставить на зимовку. В этом году пастухи обещали много ягнят и телят…
Свадебную повозку бога Фрейра первой увидела Гейра, старшая сестра Дага. Она засвистела, указывая пальцем на цветочные гирлянды, на блеск золота в клубах пыли, и очень скоро свистели и кричали уже все.
Красочная повозка, запряженная четырьмя белыми оленями, издалека казалась ярким пятном на фоне скошенных трав. Рога оленей позолотили, спину каждого укрыли кумачовой попоной, а саму повозку украсили снопами ячменя, ржи и пестрыми лентами с бубенцами. Мелодичный звон нарастал, заполняя собой всю округу. Следом за повозкой верхом торопились нарядные всадники, бежали мальчишки‑пастухи и девушки, собиравшие сено. Всадников было человек восемь, но с копьями – только двое, остальные хором выкрикивали стихотворные висы, зазывали гостей, щедро рассыпали из седельных мешков зерно четырех сортов.
Охрана веселой свадьбе не требовалась, зато гостей, судя по всему, собиралось немало. За конными показалась следующая повозка, в ней надрывались музыканты. Звенели струны кантеле, визжала флейта, громыхал кожаный барабан. Над повозкой музыкантов, на высоких дугах, развевались лоскуты яркой материи. За музыкантами, в устеленных коврами телегах, запряженных обычными конями, катили подвыпившие жители соседней фермы. Это до сих пор праздновали те, к кому Фрейр заезжал накануне.
– Везут могучего бога Фрейра! Фрейрову невесту везут! – раздавались радостные крики.
– Эй, собирайтесь на пир!
– Зовите гостей на свадьбу!
Дети первыми бросили работу. Девчонки с визгом торопились навстречу цветочному поезду, парни шли солидно, словно нехотя. На ходу все гадали, в какую сторону после развилки свернет свадьба. Позолоченные олени могли свернуть на юг. Там вдоль озера тянулись причалы Ингрид, тетки братьев Северян. Муж Ингрид когда‑то не вернулся из викинга, поэтому она одна владела большой фермой, а еще – верфями и дюжиной рыбацких лодок. На ее плоскодонках по северным рекам спускали груды беличьих и куньих мехов, тысячи бобровых шкур, сотни мешков с лесными плодами, воском и жиром. Тетушка Ингрид была богата, и свадьба вполне могла завернуть вначале к ней…
Но бог Фрейр, отец плодородия, свернул к усадьбе Северянина. На счастье или на беду.
– Невесту везут! Будем пировать! Вот радость!
– Отец плодородия пожаловал к нам! Гей, женщины, доставайте припасы!
В повозке ехали трое живых людей и сам бог. Зоркие глаза Дага разглядели мрачную усмешку на лице деревянного идола. Дубовая колода, вся в желтых невянках, голубых колокольчиках и лиловых люпинах, тряслась на почетном месте, а рядом с ней важно восседала наряженная «невеста». Женщины постарше узнали «новобрачную», в этом году ее играла Туве, дочь Грима Большеухого, заправлявшего в Бирке всей кожевенной торговлей. Но больше всех «невесте» бога обрадовался самый младший из Северян, холостой девятнадцатилетний Сверкер…
Посаженные «родители», невзирая на количество выпитого эля, держались со всей солидностью и терпеливо прели в дорогих мехах. Золота и серебра, навешенного на них, хватило бы, чтобы одарить целую деревню. У «невесты» широкие браслеты начинались на запястьях и поднимались до плеч.
– Даг, беги за отцом! – скомандовала Хильда, вытирая вспотевший лоб. – Скажи, пусть режут кабанчика, будем пировать! Скажи, к нам завернула свадьба Фрейра!
Даг помчался что было сил.
Бога Фрейра в семейном капище чтили не меньше, чем заботливого Тора или грозного Одина. Но восхваляли его совсем в другие дни. И просили у него взрослые всяких взрослых вещей, в которых Даг пока не слишком разбирался. Деревянная колода Фрейра в капище стояла справа от личины Тора и выглядела довольно смешно. У прочих богов живот был плоский и имелось оружие. Зато у Фрейра весело торчала мужская гордость. Его регулярно одаривали цветами и колосьями, но не так щедро, как того истукана, что приближался к дому в свадебной повозке.
Даг уже знал, что к Фрейру на поклон ходят роженицы и наоборот – те, у кого никак не получался ребенок. Олав Северянин резал перед Фрейром овцу, насаживал ее голову на палку, а лучшие куски мяса оставлял на ночь прямо перед хмурыми глазами покровителя. Если утром мясо пропадало, значит, можно было ждать в овчарнях большого приплода. Зимой Хильда рассказывала детям о любви Фрейра к чудесной великанше Герд, о том, как отважный отец плодородия пытался вызволить свою возлюбленную из мира духов, о том, как в конечном счете он утешился в объятиях своей сестры‑близняшки Фрейи и она стала богиней любви…
Сестры внимали, затаив дыхание, охали, даже иногда пускали слезу. Даг не понимал, чего они так тревожатся. Гораздо интереснее слушать драпы, которые сочинял одноногий Горм про викингов, великанов‑драчунов и свирепых морских драконов. Еще интереснее было слушать о неведомом герое Александре и отце его Филиппе, как они победили все армии в своей стране, захватили богатую добычу и как их любили воины…
Даг задумался на бегу, чуть не забыл, куда его послали. В ворота фермы он влетел в таком волнении, что женщины, собиравшие крышу сеновала, решили – пожар случился или напали разбойники!
Олав немедленно принялся отдавать распоряжения; его приказов слушались все, даже младшие братья никогда не возражали. Рабы буквально летали по двору, тащили кабана, разжигали костер, развешивали по стенам дома праздничные ковры. Вот только в кладовые без Хильды войти никто не мог. Как и положено старшей хозяйке, она носила все ключи при себе. Но и свадебный кортеж: оставался верен старым обычаям. Всадники дали возможность женщинам накрыть на стол, объехали все лачуги бедняков в округе, только после этого белые олени внесли отца плодородия на ферму.
«Невесту» вывели со всеми почестями, «жениха» тоже вынесли, укрепили перед дверями главного пиршественного зала. Сборный стол растянулся почти на двадцать шагов, разместились все, кроме занятых на дальних покосах. Когда на ферме Олава гремела праздничная трапеза, одних домочадцев собиралось больше тридцати человек!
Перины скатали, вместо них расставили скамьи, их сдвинули вместе, накрыли шкурами. Музыкантов усадили возле очага, поставили им щедрую закуску. Даг глядел на них во все глаза и слушал их легкие, радостные песни. Вначале затянули долгую песню Жатвы, затем одна за другой понеслись короткие висы, восхвалявшие «жениха» и «невесту». На музыкантах малыш увидел удивительные рубахи, с рукавами в три раза длиннее руки, собранными на кисти в «гармошку». Впервые он видел мужчин в алых плащах с золотой каймой и женщин в длинных, до земли, платьях, увешанных массивными брошками. Каждая такая брошка на груди богачки стоила целого стада овец. Музыканты прикатили в длинных остроконечных шляпах и облегающих штанах из нежной шерсти, совсем непохожих на грубые кожаные штаны хускарлов. Они подкрашивали глаза, а на пальцы надевали кольца с гранатами, совсем как женщины!
Одноногий Горм затянул старинную свадебную драпу, помогая себе на лире, музыканты и хмельные гости тут же подхватили напев. Сестры хихикали и говорили, что дядя Сверкер, самый молодой из Северян, влюблен в пухлощекую красавицу Туве, но Даг в такую глупость никак не мог поверить! Явился Олав под руку с супругой. Хильда всем показалась очень красивой, Даг сразу понял, что мать гораздо красивее нарумяненной «невесты». И уж точно мама была гораздо красивее Унн, пышнотелой молодки, которую отец купил у тетки Ингрид. Трелли на поле шептались, что старший Северянин берет себе очередную наложницу, потому что остыл к Хильде, но сегодня все видели, что это неправда. Мать Дага всех затмила, и слегка пьяный Олав смотрел на нее влюбленными глазами.
А Сверкер смотрел только на Туве, дочь Грима Большеухого.
Девушки собрали хозяйке белые косы в пучок, нарядили в шелковое платье, которое одно стоило четверки быков. На плечах и груди Хильды платье удерживали три громадные золотые броши, под ними на цепочках и ремнях позвякивали связки ключей и мешочки со всяким хозяйским инструментом. Когда Даг был маленький, мама позволяла ему копаться в этих захватывающе интересных вещах. Она всюду носила при себе щипчики, иголки, маленькие фибулы, гладильные оправки и прочие занимательные мелочи. Никто из женщин клана Северян не мог похвастать такой обильной хозяйственной коллекцией…
Но теперь Даг подрос и больше не просился к маме на колени. Вместе с другими детьми ему разрешили тихонько сидеть позади, во втором ряду, и оделили целой миской моченых яблочек.
Тем временем парни расставили два десятка свечей, развесили на столбах светильники. Девушки внесли из кухни первую перемену блюд – жареную баранину в тмине, пшеничную кашу с фруктами и копченого лосося. Поползли по кругу рога с элем и медовухой. Ради приезда Фрейра хозяйка не поскупилась, достала из тайного сундучка особо ценные рога, в золотой оправе с рубинами. Эти рога зубра добыл в викинге еще дед Хильды, из каждого полагалось пить паре – мужчине и женщине.
С хохотом гости следили, как очередная пара, захлебываясь, вливала в себя полный рог. Тем временем гости помоложе прямо в зале устроили борцовские состязания. Парни сражались сидя, голыми руками старались спихнуть друг друга на горячие угли, и, когда это удавалось, вопящего неудачника встречал очередной взрыв хохота.
Сверкер угощал сладкими ягодами «невесту». Туве визжала и отмахивалась. Даг на их шуточки не обратил бы внимания, если бы не странное поведение одного из гостей. От этого красивого седого мужчины ощутимо пахло злостью. Сидел он чинно на своем месте, вместе со всеми поднимал заздравный кубок, кольца блестели на его холеных пальцах. Его злость Даг ощущал примерно так же, как неизбывную тоску волка Каласа.
Этот человек ненавидел дядю Сверкера. И очень похоже, что за компанию он ненавидел всех Северян.

Глава шестая

В ней Олав Северянин хочет мира, а веселье по вине Дага заканчивается крупной неприятностью 

«Свадьба» продолжалась, веселилась и буянила. Жирные искры взлетали над очагами, холопы не успевали подавать дичь и рыбу.
Первым сказал речь «посаженный отец невесты», его все узнали, несмотря на накладную бороду и густо подведенные глаза. Это был ландрман Торстейн, самый богатый и уважаемый человек херада. Он сказал, что Фрейр наверняка пошлет в будущем году Северянам богатые всходы, тучные стада и много дичи. Из рога с ним охотно выпила его супруга, и гульба понеслась с новой силой.
Произнесла свое слово Хильда, поклонилась истукану и гостям за оказанную милость. Ведь что может быть почетнее столь дорогих гостей? Ну разве что визит самого конунга Эйрика! Всем известно, что королевская дружина всю зиму разъезжает по стране, но гостит в усадьбах побогаче…
Сестры Дага забыли про малину, про кашу с кусками фруктов и орехами, они подпрыгивали и раскачивались в такт веселым песням. Раскрасневшиеся от жара очагов трелли внесли новую смену блюд – печеных гусей в горчице, рыбу в топленом масле, творожные пироги. Откупорили следующий бочонок с медом, теперь глаза заблестели не только у хозяев, но и у всех работников.
С ответным словом выступил Олав Северянин, он подарил «невесте» бобровые меха и связку черных лисиц, а самому Фрейру надели на шею толстую серебряную гривну. С музыкантами приехал известный скальд, служивший при упсальском дворе конунга‑жреца. Скальд так красиво запел стихи, что авторитет одноногого Горма едва не пошатнулся. Плаксивую драпу о неудачной любви бога Фрейра подтянули беззубые старушки. После выпитой бражки у них самих потекли слезы, и музыкантам срочно напомнили, что надо веселиться и радовать компанию.
Следующий рог поднял тот самый человек, имени которого Даг не запомнил. Но лучше бы этот красивый седой мужчина не заезжал в этот день на двор. Возможно, это спасло бы всех от долгой цепи жутких событий. А возможно, ничего бы не изменилось. Как сказал гораздо позже старый Горм, от судьбы не уйдешь, сколько ни задабривай богов! Так или иначе, седой приехал издалека и, добровольно охраняя «невесту» Фрейра, имел на то свои причины. Он поднялся с полным рогом и сказал красивые стихи за здоровье Олава и его семьи:

Пусть послушны будут
Жернова и плуги
Власти вашей вечной
Средь державы свеев
Конунгов опора
Род могучих бондов
Зверя и пределы
Держит повеленьем
Каменной десницы
Радуясь соседству
Средь зимы и лета
Воспоем мы драпу…

После этих слов братья Северяне поднялись и в ответных стихах пожелали всего самого лучшего, попутно пригласив гостя из Бирки заезжать со всей семьей. В силу возраста Даг был одним из немногих трезвых и потому снова заметил взгляд, каким незнакомый гость оглядел младшего кузнеца. А раскрасневшийся Сверкер подсел ближе к губастой Туве, подкладывал ей куски повкуснее, о чем‑то смешном рассказывал. Девушка смеялась, но старалась вести себя скромно, все же сегодня она была такой важной персоной…
Нехорошо смотрел гость, ой нехорошо!
Будь Даг немножко постарше, он шепнул бы матери, что, судя по всему, есть у липко‑сладкого гостя свои виды на молодку Туве, не для себя, так для сына небось старается, и Сверкера не худо бы предупредить… Но сказать всего этого малыш еще не умел, он мог только остро чувствовать любовь и ненависть, витавшие над жаркой трапезой.
И замечал Даг, как всегда, много лишнего, чего лучше было бы ему не замечать. Он слышал, как Олав вышел облегчиться, а за ним словно невзначай выскользнул этот противный седой бонд в пурпурном плаще. Говорили они нехорошо.
– Щедрый у тебя одаль, Северянин, – похвалил гость. – Жирная, богатая земля, во всем Упплянде не сыщешь такой…
– Боги заступаются за мой род. Но и о твоем доме я слышал немало хорошего. Мой шурин всегда разменивает германские динарии только у твоих людей. Он хвалит их честность.
– Ну да, ну да… – неопределенно покивал гость, и было непонятно – рад он похвале или раздосадован. – У вас большой приплод, а у нас цены на скотину падают. Не слишком‑то хорошо. За марку серебра, как прежде, можно взять неплохую здоровую рабыню, но коров – целых три, а не две, как в прошлом году… А за крепкого раба, который вдобавок понимает речь? За него прежде давали до трех марок или столько же вадамалом по дюжине локтей, но рогатой скотины уже дают до пяти голов! А со свиньями как быть? Хоть вези их и продавай ютландцам.
– Разве это плохо? – озадачился захмелевший кузнец. Олав не слишком‑то разбирался в тонкостях денежного и менового оборота.
– Ну да, плохо, когда серебро падает в цене, – покровительственно усмехнулся гость. – Были у меня фризы… добрые торговцы. Из тех, что холостят мальчиков для марсельских гаремов… – Гость смотрел на Северянина пристально, насмешливо, точно искал повода для ссоры. Но кузнец ждал учтиво, не перебивал дорогого гостя. – Так я о чем? Ну да, о серебре. Фризы говорят, что кейсар Отто повелел копать новые рудники в горах Гарца, серебро снова упадет в цене… Впрочем, откуда тебе знать? Скажи лучше, это твой брат, такой красивый и молодой, все ластится к «невесте» бога? – вдруг спросил гость.
– А что в том дурного? Туве давно ему нравится, – добродушно ответил Олав.
– Но Туве не только ему нравится, – делано рассмеялся гость. – Все же нехорошо приставать к невесте на чужой свадьбе. Или твой брат уже посватался?
– Он собирается строить дом. Построит – тогда и посватается. А тебе что за дело? Уж не тебе ли дочь Грима Большеухого по нраву? – все еще мягко спросил кузнец.
– Мне еще одна жена ни к чему, своих хватает, – доверительно отвечал гость. – А вот сын мой, возможно, и хотел бы посвататься…
– Но твой сын… – Олав вдруг замолчал, словно что‑то вспомнил.
– Что «мой сын»? – напряженно переспросил седовласый бонд. – Что ты хотел сказать? Может быть, ты считаешь, что мой Рагнар – не пара для дочери кожевенника Грима?
– Ничего, совсем ничего я не хотел сказать о твоем сыне, – примирительно улыбнулся Северянин. – Я ведь не знаком с твоим сыном. Если ты считаешь, что он порядочный и надежный человек, значит – так оно и есть…
Седой красавец заправил волосы за ремень, презрительно сплюнул в сторону и не спеша вошел в дом. Отец Дага постоял, тяжело глядя ему вслед, но ничего не сказал. Стерпел. Все‑таки большой праздник, свадьба самого Фрейра. И явно не стоит задирать именитых гостей…
А спустя короткое время случилось то, чему суждено было случиться. Гости высыпали во двор, им следовало пройти кругом возле «жениха», одарить его элем и свежезарезанным петухом. Даг выбежал одним из первых и сразу наткнулся на белых оленей с золотыми рогами. Оленей, да еще таких красивых, на ферме кузнеца не держали. Возле них с лакомствами собралась группка детей, одна работница принесла даже совсем крохотную девочку, чтобы та послушала бубенцы.
Олени мирно жевали свое угощение и ждали, когда отец плодородия пожелает продолжить свадебный путь к Большому Бельту. Но, почуяв малыша Дага, сильный самец ударил копытом, захрипел и подался назад. Повозка соскочила с упора и накренилась.
– Ай, что это? – заверещали девчонки.
Волнение вожака мигом передалось другим оленям; испуганно тараща глаза, они вместе рванули в сторону, путая постромки, опрокидывая зазевавшихся детей. Лишь чудом никто не пострадал. Взрослые были слишком заняты возлияниями подле своего любимого покровителя, никто даже не оглянулся. Скальд во весь голос выводил рулады, флейта надрывалась, гудел барабан, из дома доносились взрывы хохота. Кому‑то уже стало плохо, кого‑то корчило за коровником.
Даг застыл, растопырив руки, и изумленно хлопал глазами. Олени кинулись в сторону, точно нос к носу столкнулись с диким лесным зверем. Их не пугали собаки, даже запах полуволка Каласа их не волновал. Зато приближение темноволосого малыша они восприняли с паническим страхом. Тяжелая повозка накренилась, колеса забуксовали в грязи, сверху посыпались цветы, жалобно зазвенели бубенчики.
Даг невольно шагнул вперед, вытянул руку, пытаясь приласкать рогатого вожака. Мальчику внезапно показалось, что с оленем можно так же, как с волком, – достаточно погладить по морде, заурчать ласково в унисон, и сразу станет хорошо обоим…
Но хорошо не стало. Эти трусы оказались совершенно чужими. Не такие тупые, как домашние коровы и овцы, но те ведь привыкли к запаху малыша с детства. Олени в страхе забились в угол, вожак даже поднялся на дыбы. Затем они рванули в сторону, и повозку бога боком потащило за ними. Цветы оказались в грязи, нарядные ткани выпали, спинка переднего сиденья сломалась…
– Держите, держите!
Первым неладное заметил Сверкер Северянин. Он стоял практически вплотную к нарядной «невесте» Туве и что‑то ей нашептывал, когда повозка с грохотом зацепила край дома. Олени бежали сломя голову, еще немного – и свадебная колесница, с такой любовью украшенная мастерицами, разлетелась бы на части. Потому что бежать оленям было некуда, кроме как в узкий проход между домами, а там были свалены чурбаки от бревен и толстые сучья.
– Олени! Держите оленей!
Сверкер покинул девушку, ринулся за повозкой, ухватил крайнего оленя за рожки. Белоснежный красавец лягался, хрипел и не подпускал к себе. Телегу волокло боком, левые колеса вращались в воздухе. Еще двое мужчин бросились на помощь. На пути обезумевших животных очутилась старушка с кувшином, она выронила свою ношу, угодила под колесо, закричала истошным голосом.
– Веревку тащите! Что случилось?
– Сломали ей хребет? Нет, жива, жива!
– Вот напасть… Недобрый знак.
– Словно волчий дух почуяли!
Олени застряли в узком проходе. Сверкеру удалось скрутить вожака, хускарлы успокаивали пристяжных.
– Это он напугал, он! – Дети опомнились от первого страха, стали указывать пальцами на Дага.
Гости обернулись, стихли звуки музыки, собралась толпа. Ободом телеги повредило все же ногу одному восьмилетнему мальчишке, другой девочке камень отлетел в бровь. Испуганная старушка поднялась из грязи целая и невредимая.
Сверкер всем весом повис на брыкавшемся олене, отчаянно упираясь ногами, его сапоги оставляли борозды в земле. Работники Олава кое‑как поставили повозку на колеса. Из нее сыпались подарки, орехи, зерно, фрукты, медовуха из бочонка полилась на землю…
– Все целы? – в круг ворвался Олав.
– Это Даг, это все найденыш! Олени побежали от его метки!
– Он напугал, он! Он им что‑то кинул!
– Я ничего не кидал! – Даг сжался в углу, ощерил зубы. Ему вдруг показалось, что неведомые враги сжимают кольцо. Головы раскачиваются, когти и палки раскачиваются вокруг в свете факелов.
– Не трогайте малыша, он не виноват! – вскричала Хильда, хватая Дага в охапку.
– Не к добру это, Торстейн, – нашептывал кто‑то из темноты в ухо ландрмана.
– Мы уезжаем, – постановил ландрман.
– Дурной знак, – негромко сказал тот самый, что едва не подрался с Олавом из‑за «невесты». – Это плохо, что отец плодородия не хочет ночевать в доме бонда…
Он говорил нарочно тихо, чтобы слышали те, кто привез «невесту». Дага трясло, он побелел и мало что соображал. Он не испугался, а словно ненадолго выключился из хода событий. Ни тогда, ни позже он не мог толком вспомнить, что же произошло. Отчетливо помнил он лишь до того момента, когда протянул руку, чтобы погладить красивого оленя по морде…
– Дурной знак – на мальчишке, – подхватил кто‑то.
– Найденышшш… – прошипели из темноты. – Глядите, сдохнут у вас козы… очнетесь, да поздно будет…
– Не виноват мальчик! – упрямо повторяла Хильда.
– Как же не виноват? – проворчал рассерженный «отец невесты». Его, видимо, задели слова седого. – Теперь мы на ночь не останемся, поедем другой дорогой.
– Золотые слова, – веско уронил кто‑то из свиты «невесты». – Видно, сам Фрейр противится, чтобы мы тут гостили! Эй, расступитесь!..
Олав Северянин крякнул, но смолчал. Спорить тут было не с кем, и оскорбления принимать от бога – глупо. Раздосадованные хусманы и их жены пропустили повозку. «Невеста бога» уезжала задрав нос. В ее роскошных белых волосах поблескивал гребень из моржовой кости, на руках до самых плеч звенели серебряные браслеты. Богачка Туве не пожелала заночевать в доме бонда Северянина, где по ней вздыхал младший из кузнецов.
Сверкер едва не плакал. Олав хмуро глядел вслед кортежу. Потом перевел взгляд на поникшего Дага.
– Хе, надо бы рассказать о таком чудесном мальчике финской вельве… – как бы невзначай произнес седой гость. Он один задержался, проверял подпругу на лошади.
– Это зачем? – нахмурился Северянин. – Ни к чему рассказывать…
– Ну да, ну да, – масляно улыбнулся противный седой человек. Он вскочил в седло, еще раз косо, с затаенной ненавистью глянул на поникшего Сверкера и перевел взгляд на Дага. Глядел он так, словно зрел в нем какой‑то мерзкий план. – Ну да, ну да, – повторил седовласый гость. – Финские колдуньи очень любят смышленых детей. Именно таких, как этот, хе‑хе…
– Знаешь, кто это? – Олав наклонился к жене. – Это Харек Меняла, отец Рагнара, которого за жадность прозвали Пустой Живот.
– Это его отец? – округлила глаза Хильда. – Отец разбойника, который убил человек сорок?! И мы его принимали в своем доме? Наверняка с него ждут виру на десятке ферм! Не нравится мне это!
– Мне тоже не нравится, – процедил Олав. – Особенно мне не нравится, как эта гадюка говорила о Сверкере…

Глава седьмая

В которой Даг впервые серьезно пугается, а Олав Северянин платит за добрый урожай 

Финская вельва прикатила не вовремя. Всем прекрасно известно, что вельва объезжает усадьбы летом, вместе с повозкой славного бога Фрейра. Впрочем, иногда финские вельвы могут заглянуть и без повода…
Или только кажется, что повода нет.
Услышав о том, что ведьма уже на соседнем хуторе, девчонки попрятались, страшась дурного колдовского взгляда. Хильда не испугалась, напротив, принялась готовить самое лучшее угощение. Прорицательницу полагалось накормить вареным сердцем и кашей на козьем молоке. Трелли спешно зарезали курицу, гуся и овцу.
Даг тоже не испугался. Ведь он никогда не видел ни одной финской колдуньи живьем, а как можно бояться того, чего никогда не видел?
Даг притаился в закуте, служившем спальней Олаву. Вместе с Дагом спрятались его старшие сестры и братья, но в последний момент они струсили и сбежали.
Оказалось, что страшились колдуньи не зря. Пиркке Две Горы оказалась уродливой, тощей старухой, с огромной бородавкой под глазом, жидкими седыми волосами и тремя рядами стеклянных бус на шее. У нее росли волосы на подбородке и торчал наружу желтый зуб. Она стучала кривым посохом, на конце которого переливались драгоценные камни. Одета она была в плащ, раскрашенный синими и красными квадратами, на голове носила шапку из белой кошки и руки тоже держала в кошачьих меховых перчатках. Руки из перчаток она так и не вынула. Следом за вельвой в дом зашли две ее трелли, молчаливые и хмурые.
Их усадили на почетное место, принесли горячую еду. Детей выгнали из главной залы, остались одни взрослые. Когда вельва разрешила, мужчины и женщины опустились на колени возле очага. Никто не произнес ни слова, пока таинственные гостьи кушали. Даг у себя в тайнике затаил дыхание. Он слышал, как скрипят челюсти у старух, слышал, как вздыхает за стенкой теленок, как посвистывают ласточки, свившие гнезда под стропилами. Еще он слышал, как у реки хохочут прачки и как пищат под брюхом у матки молочные поросята. Дагу и в голову не приходило, что, кроме него, здесь никто не обладает таким тонким слухом.
Но было еще кое‑что, кроме звуков.
Впервые в защищенном родном доме мальчик почуял опасность.
– Пахнет дурно… – прошепелявила Пиркке, исподлобья оглядывая стены.
Олав промолчал, зато Хильда заметалась, закудахтала, повелела принести еще света, сама поднесла гостье деревянную чашку с элем.
– Дурно пахнет, чужим колдовством… – Вельва потянула носом, как волк по ветру.
Никто не посмел ей перечить. Когда белесые глаза вельвы скользнули по деревянной стенке, за которой прятался Даг, ему почудилось, будто ледяная лапа схватила за горло. Ненадолго, почти сразу отпустила…
Олав принес кошель, отсчитал шесть эре отличного чистого серебра и десять сирийских монет. Братья подвесили на вертеле кабанчика. Очень скоро запахло жареным мясом. Приоткрыли двери, чтобы деревянный бог во дворе тоже вдохнул свежанины.
– Я даю всем то, что они просят. Чего вы просите? – подобрела прорицательница.
– Попроси за нас могучего Фрейра, чтобы коровы принесли по два теленка…
– Чтобы козы не болели этой зимой…
– Чтобы корма хватило до месяца Жатвы… – пропели женские голоса заученные строки.
– Кто поможет мне? – скрипучим голосом спросила колдунья, расстегнув на себе трутовый пояс.
На поясе у нее висели три больших кожаных мешочка, доверху набитые снадобьями и секретными знахарскими предметами. Ноги в мохнатых башмаках колдунья поставила вплотную к огню. От мокрых башмаков повалил пар, но пламя словно обходило ноги колдуньи стороной. Хильда стала нарезать мясо, женщины передавали деревянные миски.
– Мы поможем… – Перед креслом склонились две женщины, жена Снорри Северянина и старуха, наложница Горма.
– Я не могу славить Фрейра, пока в доме есть волчья лапа, – пробурчала колдунья.
– Волчья лапа?! – Олав Северянин вздрогнул и переглянулся с женой.
– Он там… – Вельва ткнула черным пальцем в спальный закут.
Родичи прекратили жевать.
– Там никого нет, – попытался возразить Олав.
– Он там, волчья лапа. Чужое колдовство! – брызгала слюной Пиркке.
Сверкер откинул покрывала и вытащил на свет упирающегося Дага.
– Прости его, он еще несмышленый, – вступилась за младшего сына Хильда. – Мы не знали, что он там спрятался…
– Он смышленый, он очень смышшшленый, – колдунья пристально оглядела мальчика. – Не уводи его, пусть сидит. Ты боишься меня, мальчик?
Даг взглянул на отца. Олав кивнул – разрешил говорить.
– Я никого не боюсь! – тряхнул головой Даг. Опасность!
Впервые опасность была рядом, а не в далеких туманных снах! Но это была не опасность близкого лезвия, страх завораживал и притягивал.
– Слушай меня, Олав, и ты, Хильда из рода Северян… Я иду через все фиорды севера, иду через все заливы Большого Бельта…
– Через все заливы… – подхватили женщины.
– Иду по местам, где море налезает на море, а берег топчет берег…
– Где берег топчет берег…
– Я везу законную виру богов, чтобы поля заросли доброй травой, чтобы скотина нагуляла жира, чтобы рыба сама попадала в сети…
– Рыба в сети… – Помощницы колдуньи стали раскачиваться, причитая все громче.
Следом за ними стали раскачиваться все собравшиеся в зале. Вельва кинула в огонь щепотку тертых корешков, другие корешки растворила в чаше с элем. Чашу понесли по кругу, каждый делал по два больших глотка. Глаза у парней остекленели, многие девушки не могли дальше стоять на коленях, они бессильно опустились на циновки. Варево подействовало очень быстро.
– Иду по рудным залежам, иду по серебряным рудникам, иду по заячьим норам!
– По заячьим норам…
– Иду по животам брюхатых и животам нерожавших, веду невест плодовитых ванов!..
– Веду невест плодовитых ванов…
По кругу поплыл третий рог с пряным элем. Над очагом всплывали клубы ароматного сладкого дыма. Ноздри Дага трепетали, он покрылся испариной, сердце колотилось. Ему вдруг показалось, что вместо противной старухи он видит совсем другую женщину, молодую и красивую, темноволосую, с цветочным венком на голове. Женщина тянула к нему мягкие добрые руки, улыбалась и шептала… на чужом, но понятном языке…
Даг очнулся. Он лежал на шкуре, во рту было кисло, в голове плыл туман. Родичи доедали кабана, пир продолжался, хотя многие уснули. С дороги доносился перестук колес, хускарлы возвращались с полей. Довольные идолы заглядывали в дом круглыми голубыми глазницами. Пиркке крепкой рукой ухватила мальчика за волосы, указала на его голую макушку.
– Олав, откуда у него это?
– Это… это было всегда, – отец облизал пересохшие губы.
Впервые Даг увидел, что огромный кузнец робеет! Его отважный отец, с одного удара умевший заколоть быка, робел в присутствии финской ведьмы!
– Олав Северянин, я знаю тебя давно, – вельва не посмела притронуться рукой к метке. – Ты был хорошим хускарлом на службе конунга Бьерна. Ты собрал знатную добычу в Ломбардии и вернулся домой героем. Но на сей раз ты взял добычу не по силам. Это ведь не твой сын?
– Мой… я взял его в дом, – Олав запнулся.
– Наверняка ты заметил, что он не любит пасти коз?
– Да… не слишком он с ними ладит. Козы боятся его… даже бык сторонится.
– Ты повесил ему на шею молот Тора, но ему нравится драться, а не махать кувалдой? – проницательно заметила гостья.
– Да, это так… Он сильный и изворотливый, он лупит всех мальчишек.
– Наверное, он любит быть один? Он кричит во сне на чужом языке?
– Откуда ты знаешь? – Хильда прикусила язык. Родители переглянулись. Обоим пришла на ум одна и та же мысль – наверняка Харек Меняла подослал вельву с дурным умыслом.
Пиркке помрачнела. Даг переводил взгляд с отца на мать.
– Что у него на шее? Зуб?
Даг схватился за свою единственную реликвию. Несмотря на гнев отца, он ни в коем случае не желал расставаться с драконьим когтем.
– Я даже не притронусь, – пообещала старуха. – Просто покажи мне. Угу… Ты знаешь, мальчик, чей это коготь?
– Это с лапы самого страшного дракона Фафнира, – заважничал Даг. – Его победил Сигурд Вальсунг…
– Это коготь горына, – отрубила вельва. – Такие здесь не водятся. Эти твари водились на востоке Гардара, их давно перебили. Откуда он у тебя?..
– Мой брат Свейн Волчья Пасть возвращался с торговым фелагом из земли вендов, – отец заговорил шепотом, но Даг все равно слышал. – Свейн подобрал малыша далеко отсюда, в устье Малого Бельта.
– Твой сын сам стоит на ногах, но до сих пор прячется в постели матери?
– Он еще мал, чтобы отдать его в обучение, – торопливо, словно извиняясь, заговорил Олав. – Многие говорят, чтобы я отвез его к жрецам в Упсалу…
– Духи саамов зовут его, – задумчиво произнесла вельва. – Я вернусь через год… Или через два. Если ты дашь мне эре серебра за каждый месяц, я возьму твоего сына с собой. Я верну его к месяцу Жатвы и снова заберу на год. Я отвезу его к святилищам саамов. Решай, у тебя есть время. Меня ждут на следующей ферме. Если я не ошиблась… ты получишь свой гельд вдвойне.
– Ты хочешь забрать его в свою страну?
– Чтобы он стал тем, кем должен стать. Он вернется великим чародеем.
От этих слов сердце Дага замерло, а затем заколотилось еще сильнее. Такого невероятного предложения он не ожидал. Это не то что колотить топором на верфях тетушки Ингрид или махать кнутом, разгоняя стада овец! Хотя, с другой стороны, как же тогда попасть в дружину к дяде Свейну?..
– Но… я хотел взять его с собой на девятилетний Дизаблот в Упсалу, – продолжал гнуть свою линию Олав.
Пиркке Две Горы задумалась.
– Это еще не скоро…
Старую Упсалу ей приходилось навещать не раз. Но некоторые года были особенными. Лишь раз в девять лет в золотом храме Упсалы проходило Великое жертвоприношение. Окруженный золотой цепью, храм открывал двери для каждого, ярлы и простые бонды приносили горы подарков, жрецы выносили трон со статуей Одина, а священную рощу наполняли крики жертв. Пиркке Две Горы сама была не прочь посетить таинство, ведь ждать следующего предстояло девять лет! А это так завораживает – наблюдать, как на деревьях будут развешивать по девять трупов существ мужского пола: людей, псов, коней… Во время церемонии кровь польется рекой, золотые цепи будут блистать на солнце, на горах вокруг храма задымят костры…
Девять дней вполне можно повеселиться, хе‑хе!
– Хорошо, Олав Северянин, отвези его в Упсалу. Пусть ваши асы сами рассудят, кому мальчик назначен на службу.
– А если… если мы его тебе не отдадим? – расхрабрилась Хильда.
– А, перкеле! Дело ваше, но я к вам больше не вернусь. Громовик саамов сделает так, что Фрейр покинет вас.
Вздох ужаса пронесся под сводами дома. Мало что могло напугать скотоводов и землепашцев так, как гнев любимого бога. Если олени Фрейра не заедут на ферму – осенью жди беды!
– Отчего ты нас пугаешь? – Олав Северянин побледнел от гнева. – Разве мы мало платили тебе?
– Я вас не пугаю, – вельва поднялась, помощницы набросили ей на плечи плащ. Один лишь Даг заметил, как дрожат у старухи руки.
– Клянусь Вавудом… – Сверкер икнул. После выпитого варева младший брат Олава не мог шевелить языком. – Клянусь…
– Что же с ним делать? – наверное, впервые в жизни Олав Северянин оказался перед таким сложным выбором.
– Ты ведь знаешь, что тебе делать, – промолвила вельва. – Я вижу, твой парень не даст никому спокойно жить. От обычных детей олени не бегут. Думай, Олав Северянин. Я вас не пугаю, я сама боюсь. Очень боюсь.

Глава восьмая

В которой Сверкер готовит капканы, а Даг пытается совершить революцию в фехтовании и становится настоящим Северянином 

Пробежали еще два месяца. Свадьба Фрейра и вельва потихоньку забылись, новые заботы поглотили Северян. В хераде объявили сезон охоты. Олав отпустил на охоту младшего брата. Сверкер с ранней юности считался лучшим лучником, он ухитрялся первой стрелой укладывать не только зайца, но даже увертливых лисиц и хитрых бобров.
Едва упали первые желтые листья, Сверкер собрал ловцов и ускакал в Совиный Распадок. С ним напрашивались многие мальчишки из усадьбы Северянина, но всех охотники взять с собой не могли. Для Дага, несмотря на юный возраст, Сверкер сделал исключение. Олав очень удивился, когда узнал, что младшего брата не пугает его сын. Слишком многие помнили о происшествии с оленями Фрейра и советовали Сверкеру не подпускать странного мальчика к диким животным. Находились такие, кто считал, что, если Даг отправится с охотниками, им не удастся поймать в силки даже хромого зайчонка…
Но все прошло не так уж плохо.
На прошлогоднем тинге лагман объявил сроки начала охоты. Белку и зайца этой осенью разрешалось брать с середины месяца Жатвы, выдру и бобра – с листопадов, а лосей – еще месяцем позже. За нарушение сроков лагман грозил огромным штрафом, и охотники зачесали в затылках. Кроме того, была объявлена норма осенней промысловой подати – лопатка каждого десятого лося, десятая белка и выдра – в пользу конунга. Косулю бить запрещалось под угрозой тройного штрафа.
Зато из Бирки прискакал курьер с приятной новостью. За лето хищники расплодились невероятно, нынче медведя, волка и лису мог безнаказанно бить кто угодно, когда угодно и в любом количестве. Мало того, ландрман Торстейн назначил штраф в дюжину беличьих шкурок для каждого бонда, который не выделит людей на рытье волчьих ям. Соседи Олава – Ингрид, Свейн Волчья Пасть и Халльвард Жаворонок выгнали почти всех свободных хускарлов на волчью облаву. Общими усилиями серые стаи удалось потеснить, только люди Свейна привезли сорок дюжин волчьих хвостов.
Поэтому Сверкер не сдерживал своих людей, когда впереди мелькал рыжий лисий хвост или собаки облаивали следы косолапого. Больше всего Сверкер Северянин гордился своими новыми приобретениями – он купил двух особых собак, специально обученных для охоты на лис и белок. Вместе с другими мальчишками Даг замирал от восторга, когда охотник укладывался на землю, запускал руку по плечо в узкую нору и за длинную шерсть вытаскивал глухо урчащую псину. Удивительной собаке наверняка было не слишком‑то приятно, что ее тащат за хвост, но зубы она упрямо не разжимала. А в зубах трепыхалась и тявкала полузадушенная лисица…
Другой гордостью Сверкера стали замечательно крепкие силки для зайцев и бобровые капканы. Такие мощные капканы впервые держал в руках не только Даг, но и большая часть ловцов. Две полукруглые пластины, похожие на зубастые челюсти, растягивали бычьими жилами, жилы наматывали на барабан и вбивали клин. Затем в центр «челюстей» укладывали остро пахнущую рыбку, которую так любили бобры…
Спустя месяц Даг возвращался в усадьбу опытным охотником. Ему лично удалось заманить в силки двух куропаток и зайца. А еще он вместе с дядей Сверкером загнал в яму здоровенную росомаху! Но на этом интерес к охоте у младшего Северянина пропал.
Зато Олав стал все чаще замечать, что Даг подолгу крутится в кузнице.
– Если мои сыновья не тянутся к железу, может, начнешь учить своего? – спросил у брата Снорри.
– Он давно учится… Смотри, сын мой, – Олав взял щипцами горячую, жирную, тускло поблескивавшую глыбу. – Это была болотная руда, сынок. Она богата железом и не требует много торфа, чтобы начать превращаться.
Олав положил горячую еще крицу на колоду и нанес по ней несколько сильных ударов. Большой ком развалился на части. На изломанных срезах среди шлака блестел металл.
– Никуда не годится, – проворчал Снорри. – В этом железе осталось слишком много угля и грязи. Такое железо нельзя ковать, брат. Будем прокаливать второй раз.
Следующая порция крицы вышла более удачной. Братья подхватили спекшийся багровый ком, кинули на плоский камень и методично заработали молотами. Когда они начинали так колотить, сердечко Дага замирало. Ведь прямо на его глазах совершалось превращение болотной почвы в добротный плуг!
– Теперь смотри сюда… – Олав взял в руки другую, уже остывшую заготовку. Его жесткие задубевшие пальцы были похожи на корни дуба. – Самое главное для доброго меча – чтобы лезвие не гнулось. Почему?
– Чтобы выстоять в бою против секиры!
– Верно, а еще? Даг задумался:
– Чтобы разрубать щиты и шлемы!
– Верно. Мечом следует бить и быстро, и сильно. Если лезвие будет гнуться, как у косы, враг останется цел…
Олав с удивлением и радостью смотрел, как маленький сын пытается оторвать от земли настоящий боевой меч. Шестилетние племянники Олава охотно дрались на игрушечных мечах, но огонь не любили. Одного племянника уже сговорились отдать в обучение к тетке Ингрид, она владела на озере несколькими верфями. Другого, по традиции, забирали в семью троюродного брата, а оттуда собирались взамен прислать своих подрастающих сыновей…
– Смотри, сын мой. Чтобы меч стал прочным, мы раскаляем железную руду вместе с углем. Мы режем железо на короткие куски, связываем вместе с углем и снова перековываем, пока оно не станет белым от жара… – Олав объяснял, а сам не прекращал раздувать меха. Иногда он подменял Снорри или одного из работников с кувалдами. – Подай мне клещи… Затем мы собираем эти куски в новый пучок, обкладываем их железными полосами и снова бьем и греем. Бьем и греем! Ты запомнил?
Даг завороженно кивнул. В его темных глазах плясало пламя. Но смотрел он не на огонь, он ласкал взглядом новый меч. Он слышал звон и грохот грядущих битв!
– Теперь клинок готов, но он шершавый и тупой. Мы отдадим его Горму в полировку, – продолжил отец. – Когда старина Горм закончит, по лезвию поползут переплетенные змеи. Это называется «ковка сирийским узором», но одной ковки мало. Нам нужно закалить меч, чтобы он звенел, как голоса скальдов. Что мы делаем для этого?
– Раскаляем его снова до белых искр. Окунаем его в корыто, в первый раз с конской мочой, на пятую часть с маслом и разбавленным медом и с теми травами, что ты хранишь в кувшине, – отбарабанил Даг. – Как остынет, снова раскаляем, и так четырежды, пока змеи на клинке не совьются в новый клубок…
– Верно, сын! Против такого меча не выдержит ни один щит… А что мы делаем потом?
– Потом… потом мы будем затачивать лезвие.
– Покажи, как затачивать? – с хитрецой спросил Олав.
– Вот досюда, – Даг безошибочно отмерил треть лезвия. – Дальше точить не надо, пусть будет тупое, для отбива…
– Верно, сын мой. Мы заострим только конец, которым рубим…
– А почему он тупой? – Даг уткнул острие меча в ладонь.
– Как тупой? – рассмеялись кузнецы. – Он вовсе не тупой, с одного удара рубит голову барану!
– Нет, тупой! – уперся Даг. – У него кончик тупой. Почему у ножа, которым Фотий скоблит кожи, острие режет пальцы, а здесь – нет?
Братья замолкли. Который раз Олаву Северянину пришла в голову мысль, что с его приемным сыном происходит что‑то неладное.
– Сынок, так никто не делает, – мягко возразил он. – Ни один кузнец не делает мечи с острием, как у кожевенного ножа. Ведь меч для того, чтобы викинг мог рубить врага, а не тыкать им, как палкой в лисью нору.
– А если ткнуть мечом в живот? – Даг смотрел на отца не моргая. Олаву стало неуютно под взглядом этих темных, чуть раскосых глаз. – Если сделать его длинным и острым? Если не махать, а ткнуть в горло?
Олав Северянин задумался.
– Но тогда всем придется драться по‑другому, – возразили дядья. – Так нельзя! Для такого удара есть копье. Кто же научит наших викингов тыкать мечом? По слухам, так поступают кочевники, что состоят на службе у кейсара Бризанта. Но даже кочевники орудуют не мечами, а копьями…
– Я научу! – торжественно заявил Даг. – Я научусь сам и научу других. У меня будет самая сильная дружина на свете!
– Олав, я думаю, из твоего младшего не получится кузнец… – Несмотря на деревяшку, старина Горм, как всегда, подошел бесшумно. – И я думаю, Олав, из него получится не просто ополченец… Может, тебе следует взять мальчика с собой в Старую Упсалу на праздник Большой жертвы? Может, следует заколоть пару черных овец, чтобы конунг‑жрец предсказал мальчику будущее?
Родственники следили, как маленький Даг с пыхтением пытается взмахнуть боевым саксом.
– Ты полагаешь, малышу место в хирде ландрмана? Но я бы не желал ему такой участи – грабить собственных родичей и друзей. Это прежде мы гордились тем, что состояли в лейдунге. Ныне и свободное ополчение – уже не то…
– Нет, становиться прислужником ландрмана я ему не желаю, – с отвращением заявил Горм. – Однако слугам Одина и Тора нужны молодые помощники.
– Клянусь кровью асов, ты прав, – кузнец остервенело навалился на ручки мехов. – Я спрошу совета у асов. Если парню суждено быть умнее нас, то, может, ему место в Упсале, у золотого трона Одина?
Весьма вероятно, что отец сразу отвез бы Дага к святилищам в Упсалу, и жизнь мальчика потекла бы совсем иначе. Но очень скоро произошли события, круто изменившие планы Олава Северянина…
Как‑то за ужином одноногий скальд напомнил об одном важном деле:
– Олав, ты признал найденыша сыном? Посмотри на него, мальчик не похож: на нас. Он темноглазый, и кожа его темнее нашей. Но он нам стал родным. Ему исполнится семь, и тебе придется отдать его в другой дом, но…
– Ты прав, Горм. Пора признать его сыном, – опомнился кузнец. – А ну принесите мне сапог!
Домочадцы оживились. В предвкушении маленького праздника и дармового угощения к дому Олава потянулись хускарлы и трелли. Племянники наперегонки понеслись за громадным кожаным сапогом. Освободили место, сапог водрузили в центре зала. Женщины бросили работу, мужчины прекратили разговоры. Требовалось многое починить, зашить, залатать, но в скромном празднике все нуждались еще больше.
Из подпола выкатили бочонок с элем. Родичи выстроились в ряд, старый Горм ударил в ладоши и запел кусочек из драпы, сочиненной им за обедом. Звучало очень красиво:

Крови волку вволю
Юный витязь дарит
Сталь разит злодеев
На свободных бондов
Поднимавших руку…
Юный витязь греет
Дланью меч разящий…

Хильда, подпевая, стала разливать по кружкам желтую пахучую пену. Теперь все хлопали в ладоши, но поочередно женщины и мужчины, а девчонки постукивали кружками. Следовало изобразить радость такую же, как при рождении настоящего сына. Хильда успела переодеться в праздничное платье и заставила переодеться дочерей. В волосы вплели цветные ленты, на щиколотки и запястья надели костяные браслеты…
Первым босую ногу в сапог поставил хозяин, за ним, по старшинству, братья, затем племянники и дальние свободные родичи. Самый маленький – Даг, он сумел влезть в сапожище обеими ногами. Родичи захохотали, появился повод опрокинуть еще пару кружек.
Эль – не то что горькое пиво, он сразу бьет в голову, кружит мысли, разносит по костям тепло. После второй кружки эля Горму принесли кантеле из челюстей щуки. Звонко запищали струны из тонких жил, звук полился чистый и высокий, точно далекий плач. Старушки тоже уронили слезу, все поочередно гладили Дага по голове, совали ему гостинцы. Сладкое нашлось только у бабушки Унн, она всю зиму хранит диковинные сухие ягоды с далекого юга, дядя Свейн называет их инжир. Чтобы разгрызть инжир, его приходится вымачивать в кипятке, но у Дага крепкие зубы!
Сестры пошептались и подарили братцу красивую ветку прошлогоднего дягиля и сани, вырезанные из мыльного камня. Другая бабушка сняла с шейного ожерелья целых три стеклянных шарика – большое богатство! Третья бабушка, теща Снорри, достала из сундука рукавицы – теплые, длинные, с завязками на локтях. Но самый ценный подарок сделал дядя Сверкер. Он лично выковал для Дага маленький меч. Олав схватил длинноволосого малыша, посадил к себе на колено:
– Все видели? Даг Северянин – теперь сын кузнеца Олава Северянина! Будешь кузнецом, сынок?
– Я стану викингом! – упрямо прошептал младший сын бонда.
– О‑хо‑хо! Вот так герой, – лица взрослых стали красными от выпитого. Чем упрямее, чем своенравнее растут мальчишки, тем больше всем это нравится! Разве может парень расти слабаком и тихоней?!
– Куда пойдешь, викинг? – подначивали Дага захмелевшие родичи. – Хочешь, как Свейн, отбить себе в Кенугарде княжну?
Даг не понимал, о какой княжне идет речь, но сама идея стать таким, как дядя Свейн, ему нравилась. В семье гордились подвигами херсира Свейна, младшего брата Хильды. Пять лет назад Свейн Волчья Пасть был в викинге, доплыл до самого Кенугарда, сердца южных словен, там отбил дочку какого‑то князька и ловко продал ее печенегам.
– Я соберу самую сильную дружину! – пообещал родителям Даг. – Я привезу самую богатую добычу!..
Спустя две недели в кузницу прикатила с озера тетушка Ингрид. Она все про всех знала и первая получала новости от своих рыбаков.
– Дураки болтают лишнее, – сказала Олаву тетушка Ингрид. – Ты веришь, что твой сын рожден стать жрецом?
– Я верю в то, что вижу. В лесу он угадывает солнце без «солнечного камня». Он предсказал нападение кабана на нашу заимку. Он тянется к огню. Он не слишком любит воду, но зато любит лес. Он дружен с полудикими волками, которые охраняют мое хозяйство.
– Люди болтают, что мальчика выронила саамская вельва.
– Это вранье! Его подобрал в море брат моей жены.
– Сколько ему лет?
– Наверное, уже пять, – Олав с гордостью отметил удивление тетки. – Он быстро растет, гораздо быстрее моих племянников.
– Ведь это не твой родной сын?
– Я принял его. Этого недостаточно? – Северянин слегка повысил голос. – Я чту закон. Мой сын не будет запечником. Следующей весной его надо отдать в семью другого бонда, чем дальше от дома – тем лучше. Мои племянники скоро уедут. Мальчики станут мужчинами только там, где нет матерей.
– Если хочешь, привези его вместе с Торкилем. Посмотрим на него…
– Спасибо, Ингрид. Но мне кажется, что Дагу не понравится смолить твои лодки или вырезать канаты из моржовых шкур.
– Ты назвал его Даг? Это датское имя.
– Он сам себя назвал, – отец коротко рассказал про коготь, но благоразумно умолчал о волчьей проплешине на макушке сына. – Горм считает, мальчика надо отвезти на Девятидневную жертву…
– Ты думаешь, надо рассказать о нем жрецам в Упсале? – Тетушка Ингрид с сомнением покачала головой. – Если из него не выйдет корабела, лучше отдай его Свейну, пусть учится торговать. Сейчас не самые лучшие времена, чтобы ходить в викинг. И не самые лучшие времена для жрецов, поверь мне, Северянин. Люди болтают, что саамские вельвы ищут детей. Если это так, лучше тебе спрятать сына…

Глава девятая

В ней сестры весело шутят в лесу, но шутка заканчивается большой бедой 

– Астрид, вы возьмете с собой Дага? – издалека крикнула дочерям Хильда.
– Астрид, ты слышала? Мама хочет, чтобы мы всюду таскали за собой найденыша, – проворчал двоюродный брат Сигурд.
– Он мне ужасно надоел, – поддакнула старшая сестрица Гейра. – Почему мама не отошлет его на ферму дяди Свейна, пусть там дерется с мальчишками!
– Потому что мальчишки не хотят с ним играть, – жеманно округлив глазки, пропела Унц, дочь мясника, дальнего родича Северян. – Третьего дня Даг покусал Сигурда, затем поставил подножку Торкилю, когда тот помогал таскать доски. Торкиль упал и распорол руку.
– Мы его избили до крови, – горделиво сплюнул Сигурд. Сигурд выражался во множественном числе, потому что действовал всегда сообща с братом. – Мы его избили, думали – он побежит жаловаться. Но он не пожаловался. Он обещал, что изобьет нас поодиночке, ха‑ха‑ха…
– А вчера найденыш ударил внука прачки Гейры Волосатой, – пожаловался сын одного из хускарлов. – Мой папа говорит, что Олав Северянин взял в дом волчонка. И что скоро он всех тут загрызет.
– И правильно сделает, – неожиданно вступилась за Дага взрослая девушка, одна из наемных пастушек. – Внук вашей Гейры отобрал у Дага его ножики и его сани с оленями и сломал их. Я сама видела. Мальчик просил их отдать, но холопы только смеялись над ним!
– Волчонок так укусил его за нос, что бедняжку отнесли домой и положили на лицо лед, – прошипела еще одна маленькая сплетница, издалека злобно глядя на Дага. – Все дерутся, но никто не делает так больно…
Младший Северянин тем временем тащил на себе сразу шесть корзин для ягод. Его самого не слишком‑то радовала перспектива идти в лес вместе с вредными братьями и сестрами, но в одиночку родители с фермы не отпускали. В прошлый раз, когда он без спросу убежал на озеро, отец здорово отлупил его и посадил в холодный погреб. К счастью, Олав не умел долго сердиться, но задница Дага запомнила урок. Его никогда не били за драку, за шум и любые проказы внутри фермы. Взрослые вообще занимались рукоприкладством крайне редко, когда того требовала нужда. Но если отец говорил «туда нельзя», нарушать запреты не следовало. Гораздо позже Даг узнал, что на озере часто прятались беглые рабы и убийцы. К жилью они не выходили, опасались собак, а глупого мальчика могли запросто зажарить и сожрать…
– Астрид, я спросила, вы идете за ягодами? – Распаренная Хильда оторвалась от стирки.
– Идем, мама, – скорчив недовольную рожицу, сестра выхватила у Дага свою корзинку.
– Мы тебя еще вздуем, – беззвучно пообещал брату Сигурд.
– Смотрите, не потеряйте малыша, – напутствовала Хильда. – И не вздумайте ходить за Белые камни. Вы меня поняли?!
– Поняли, мама, поняли, – захихикали сестры. – Мы будем за ним следить.
– Ага, мы его привяжем, – сквозь зубы прошипели мальчики.
– Унц тоже идет с вами?
Унц недавно исполнилось тринадцать. В сегодняшней компании дочь мясника оказалась самой старшей. Ее отец пользовался на ферме заслуженным уважением – лучше всех умел заготавливать мясо впрок. Но собственного двора так и не нажил.
– Да, мама, – покивала Астрид. – Унц обещала пойти с нами. Она знает, где много грибов и черники.
– Унц, ты самая старшая, присматривай за ними, – велела хозяйка. – Следи, чтобы поле всегда было видно справа, иначе забредете в болото.
– Не бойтесь, мы проследим! – И девчонки с хохотом припустили к лесу.
Маленький темноволосый мальчик деловито затрусил следом. Хильда следила из‑под руки, как дети перепрыгнули через канаву, взобрались на остатки старого вала и скрылись в чахлом орешнике. За дочек она не боялась, с малых лет их приучали собирать грибы и ягоды к семейному столу.
На ферме никто не сидит без дела – это закон. Девочки учатся сучить шерсть, ткать, готовить крепкие нитки из жил и кроить готовую одежду. Еще они учатся заготавливать впрок любые виды мяса и рыбы, снимать, сушить и резать шкуры. А еще – доить коров и коз, принимать роды у скотины и накрывать на стол… Всего не перечислишь, что обязаны до замужества освоить дочери свободного бонда!
Впрочем, Хильда все чаще задумывалась о дурных веяниях, пришедших из городов. Раньше никто не уважал белокожих неумех, никто бы просто не взял замуж: девушку, чуравшуюся крестьянского труда. Будь у тебя хоть трижды набиты все сундуки, ты обязана делать всякую домашнюю работу лучше своих холопок! Но нынче прямо на глазах жизнь стала меняться в худшую сторону. Среди дочерей ландрманов, судей и хавдингов стало добром то, что прежде было позором. Многие гордились, что ни разу в жизни не прикасались к навозу, не ворошили мокрое сено, не отпаивали на руках новорожденных ягнят! Горожанки стали носить в любой день праздничные платья из парчи и шелка, стали подкрашивать глаза черным, а лица – белилами и румянами, стали воротить нос от девичников и древних традиций, подаренных еще богами. В Бирке Хильда слышала чудовищные речи. Тамошние богачки говорили, что ковыряться в земле – удел холопок, а им, дочерям ярлов, богами назначено только править другими…
– Что случилось с мужчинами? – наседала Хильда на мужа, возвращаясь домой с рынка. – С каких пор жены лагмана и начальника стражи распоряжаются, как королевы? Разве не свободные бонды выбирают людей на эти должности? Разве они теперь получают свое жалованье до смерти и передают права на него своим бабам?! С каких пор их дети считают себя наследными принцами? Что ты молчишь, Олав?
Но что мог ответить кузнец? Он молчал и хмурился, вполне справедливо ожидая от тревожного времени новых напастей. Традиции покачнулись, вековые обычаи на глазах покрывались ржавчиной насмешек. Шведы издревле привыкли сами выбирать себе вождей и сами же их изгоняли. Лейдунг веками собирался добровольно под командованием лучших мужей, деды брали себе под посев столько, сколько могли обработать, и редко кто посягал на чужие наделы. Но нынче в громадной лесной стране стало не хватать пахотной земли. Лучшие участки захватывали ленники конунга и всякие прохвосты. Викинги привозили тысячи марок награбленного серебра, но безземельных становилось все больше. Они сбивались в дружины и присягали на верность новоявленным вождям. А те из кожи вон лезли, чтобы получить ярлство или влезть в родню к древним родам.
Когда дед Олава служил в лейдунге, сотня ополченцев содержала одного знаменосца, барабанщика и четверых младших лютых. А нынче каждый третий норовил прожить на поборы, и не только прожить, но и разбогатеть! Ярлы и хавдинги плодили гражданские и военные должности, не проходило полугода, чтобы налог с усадьбы не возрастал хотя бы на пол‑эртога серебра.
Прежде свободные землевладельцы никому не кланялись, а усердные рабы могли легко выкупить свободу. Нынче власть и громкое имя стали передавать по наследству. Нынче гордились тем, чего стыдились в былые времена: бездельем и кожей без мозолей. Теперь охотно убивали за деньги, а прежде бились за право попасть в небесную Асгарду, обитель богов…
Олав не мог изменить мир, зато Хильда действовала вовсю. Она поклялась себе, что ее дочери вырастут в уважении к законам рода, старательными, умелыми и работящими. Слава Фрейру, на ферме Северян всегда был достаток, но это не значило, что кому‑то позволено отдыхать у печи!
Поэтому Хильда посылала дочерей и племянников за лесными плодами всякий раз, когда не могла занять их другим делом. И Астрид, и Гейра, и племянники, и дети работников – каждый должен был набрать до осени большой мешок черники и брусники. Хильда не опасалась хищных зверей, летом им вполне хватало пищи в болотистых лесах на севере. Охотники говорили, что давно не видели на водопоях так много толстых оленей…
Если не перебираться за Белые камни у старого русла ручья, то в трясину дети не провалятся и в капканы точно не угодят. Правда, на этой стороне ручья тоже легко заблудиться, если потерять из виду распаханные поля. Лесная ягода коварна – это всем известно. Подбираешься к одной, за ней манит другая, так недолго и до Черного леса добраться. Вот уж там чащоба так чащоба! Если в Черный лес случайно забредет корова, ее даже не пытаются искать. Ходят поверья, что там похоронен саамский нойда, убитый лихими людьми. По ночам он не спит, бродит и душит всякого, кто забредет в его мертвяцкие владения…
Хильда слегка вздрогнула, наблюдая за детьми. Девочки бежали вприпрыжку тесной группкой, они миновали орешник, теперь спешили вдоль солнечных прогалин, подбирая в корзины созревшую лесную ягоду. Даг шел в сторонке. Вот кто заботил Хильду гораздо больше, чем дочери. Она видела, что Даг любит лес, он старается при первой возможности покинуть внутренний двор фермы. Может, ему скучно или старшие мальчики его обижают? Пока что Хильде все жаловались именно на Дага. Одному заехал палкой по затылку, другого чуть не проткнул железным сверлом, третьему пытался выцарапать глаз. Пока что он был самым мелким и потому – самым слабым среди детворы мужского пола. Но мать хорошо понимала – еще три‑четыре года, и неравенство пропадет. Если найденыш не научится жить в мире с родственниками, долго он не проживет – так приговаривали старухи.
У приемной матери складывалось иное мнение. Даг вел себя так странно, замкнуто и ожесточенно, потому что видел и слышал больше других детей. Но помочь ему Хильда не могла. Порой она сама чувствовала, насколько Даг острее ее воспринимает все происходящее. Он первым предрекал, что пойдет дождь, и вообще всякую непогоду. Когда его обвиняли несправедливо, мальчик моментально закипал и готов был драться как волчий оборотень. Но Хильда примечала еще кое‑что. Чем старше становился ее приемыш, тем хладнокровнее переживал он оскорбления и обиды. Но не прощал их, таил месть до удобного времени…
Шумная ватага тем временем добралась до старого пожарища. Поочередно дети перебрались через ручей и после короткого обсуждения решили идти в дальний бор. Бор начинался после Белых камней. Не для того решили идти за Белые камни, чтобы насолить взрослым.
Просто каждый считал себя достаточно взрослым. Кроме того, лучшие ягоды и грибы росли, как водится, за границей запретной земли. Бор за Белыми камнями острым клином прорезал распаханные поля, затем клин коварно расширялся, заманивая путников и дровосеков к болотистым берегам Ветерна. Северяне рубили здесь сосну для хозяйственных нужд, но занимались этим зимой. В теплое время года колеи терялись в болотной жиже.
Даг брел последним. Он вдыхал хвойные сырые запахи, слушал бульканье близкого болота, следил за порханием птиц и серебряными паутинками. Он раздумывал, говорить ли остальным, всем этим злым и шумным дуракам, что впереди, за полосой сыроежек и горелыми кочками, кто‑то прячется…
Даг пока не мог определить, сколько их и чего они хотят. Он ощутил их присутствие совсем недавно, после того как Сигурд повернул всех в сторону грибной ярко‑желтой прогалины. Мальчишки и девчонки, те, у кого имелась обувь, поскидывали ее на сухой кочке, чтобы зря не портить и не утопить. Затем все дружно накинулись на лисички и моховики, а комары, в свою очередь, накинулись на детвору.
– Эй, волчонок, чего зеваешь? – окликнули Дага сестры. – Мы соберем все без тебя. А мама надерет тебе уши!
– Он же волчонок, он умеет только кусаться, – захихикал вредный Сигурд, – а грибы у волчонка проваливаются сквозь пальцы!
Даг смолчал. Он слушал тех, за болотом. Они то появлялись, то исчезали. Еще у них были лошади. Маленькому Северянину мешали слушать визги и топот его родичей. Дети разбрелись по влажным мхам, шлепали по лужам между подтопленных сосен, болтали и перекликались между собой. Унц дважды велела всем собираться на сухом берегу, потому что изначально планировалось идти вовсе не за лисичками, а за ягодой. Чтобы набрать полные корзинки черники, следовало либо вернуться назад, к Белым камням, либо забирать севернее, туда, где постанывал на косогорах солнечный сосновый бор…
Но следом за хитрыми грибами дети все сильнее отклонялись на юг, в сторону необитаемых озерных заводей.
– Там плохие люди, – Даг решился поведать двоюродному брату о своих сомнениях. – Там. Они голодные и смелые. Они слышат нас.
– Кто? Плохие люди? – расхохотался Сигурд. – Эй, вы слышали – найденыш испугался дровосеков!
– Я не найденыш! – вспыхнул Даг. – Я сын Северянина!
– Видишь – ветки навалены? Здесь тащили сосну наши дровосеки, – снисходительно объяснил малышу другой мальчишка, сын одного из работников. – Вон, видишь – следы копыт? Они запрягли вола и тащили. Там, у Черного леса, всегда берут старые деревья. Там стоит избушка, мой отец в ней тоже ночует, когда его очередь идти за сосной. А ты струсил, как девчонка, испугался дровосеков!
Даг сжал кулаки. Только что его обидели дважды, но противников было слишком много. За пять лет непрерывных стычек в семье Северян он, наконец, выучил верное правило – с недругами следует расправляться поодиночке!
– А ну, все уходим за ягодой! – Унц кое‑как удалось организовать младших.
Дети выбрались на сухую прогалину и принялись обсуждать, где больше черники. Позже никто не мог припомнить, чья идея была напугать кусачего малыша. Кто‑то из девчонок предложил спрятаться и поглядеть, как несносный найденыш будет плакать, не в силах отыскать путь домой. Остальные подхватили игру, стали шепотом советовать друг другу, как хитрее поступить. Обычно заводилами в подобных проделках выступали Астрид и Гейра, дочери Олава. Но позже они рыдали и клялись, что ничего ужасного против малыша не замышляли…
А Даг топал в сторонке и ни о чем не догадывался. Потому что слушал злодеев. Злодеи на берегу озера стали еще ближе. Даг не смог бы никому объяснить, откуда он знает, что это мужчины, что их двое и что они недавно выпотрошили украденную козу. Им принадлежали старые и больные лошади, наверняка потому, что здоровых лошадей украсть труднее. А сами мужчины долгое, очень долгое время провели в стороне от нормальных людей. Они отвыкли мыться, произносили мало слов и спали то одним, то другим глазом поочередно. Но не как волчья стая, у волков повадки иные. Скорее эти двое походили на коварных лис, собиравшихся передушить птиц в курятнике. Они спрятались в густых зарослях на необитаемом берегу, планировали там развести костер и зажарить украденную козу, но что‑то их остановило.
Далекий детский смех? Запах тринадцатилетней девочки? От многомесячного полузвериного существования их инстинкты обострились до предела. Они бросили козу, привязали коней и, прихватив ножи, бесшумно вышли на новую охоту…
И Сигурд, и Астрид, и Гейра, и другие впоследствии не могли внятно объяснить, как случилось, что они ушли так далеко. А они ведь ушли не просто далеко, они перемахнули ближайший косогор с бормочущим солнечным бором, и еще один, и еще… А получилось это весело и легко, потому что решили спрятаться от глупого Дага и поглядеть, как он будет хныкать.
А Даг полз кое‑как, затишье его не слишком беспокоило, поскольку он и не думал теряться. Для него были слишком очевидны и заметны многочисленные следы, оставленные ребятами. Когда шестеро бегут рядом, они неизбежно топчут землю, рвут паутину и ломают ветки. Но маленького Северянина никто не воспитывал следопытом. Он был в панике, но не от того, что его бросили. Двое сильных одичавших мужчин ломились сквозь заросли со стороны озера.
Чужаки бежали намного быстрее, чем глупые дети с фермы Северян. В какой‑то момент они встречно почуяли Дага, но не обратили на него внимания. Они слишком торопились перехватить иную добычу.
Когда маленький Северянин выбрался на очередной каменистый кряж:, поросший молодыми елями, он наткнулся на перевернутые корзинки и растоптанные ягоды. Даг поставил свою корзину на пенек. Он потерял след своих родичей. Они бежали отсюда сломя голову. Кто‑то потерял сапожок, кто‑то бросил собранные грибы и браслеты из камушков. Они бежали в ужасе и уже не вспоминали о найденыше. Бежали все, кроме дочери мясника.
Ее похитили.
Дага затрясло. Он постоял минуту или около того на порывистом ветру. Небо стремительно темнело, сквозь хвою просочились первые капли дождя, прогремел гром. Бор словно проснулся, эхо тяжелого вздоха прокатилось по рядам столетних великанов. Даг задумался, он не представлял, как лучше поступить. Дом находился где‑то неопределенно справа. Мальчик взобрался на пригорок, надеясь обнаружить притаившихся братьев и сестер. Под порывами ветра сверху падали иголки. Одинаковые просеки убегали вдаль, влево и вправо, насколько хватало глаз. В самом безвыходном положении человеку свойственно надеяться. Даг никак не мог поверить, что его бросили в глухом лесу. Он никогда не забредал так далеко. Если мать узнает, ему не поздоровится…
Ливень быстро набирал силу, скрадывая прочие звуки. В хлещущих потоках воды Даг потерял последние следы. Он беспомощно вертел головой, пытаясь взять верное направление. И вдруг… увидел, как что‑то яркое на миг блеснуло в далеких кустах.
Оранжевые и белые бусинки из ожерелья тринадцатилетней Унц.
Даг побежал, оскальзываясь на влажных листьях. За каменистой грядой на секунду распахнулась даль, серым металлом блеснула поверхность озера. Сосны уступили место густому лиственному лесу. Заросшие древесными грибами пни и поваленные стволы образовали сплошной непроходимый завал. Вдоль этого завала быстро шагали двое лохматых мужчин, одетых в рваные выцветшие одежды. Один нес на плече безвольно повисшее тело Унц; запястья и щиколотки девочки были стянуты веревками. Второй торопился следом, воровато оглядывался, в руке его блестел длинный нож:.
Унц была жива. Даг упал ничком в мокрый мох, издалека слушая бешеный стук ее помертвевшего сердечка. Унц даже пыталась кричать, но всякий раз похититель сжимал ей горло.
Дага никто не просил преследовать двоих взрослых зверей в человеческом обличье. Он метнулся следом за похитителями, затем застыл, подняв одну ногу, точно лисенок. До мальчишки внезапно дошло, что вода скоро смоет любые следы. Если сейчас повернуть туда, где, по идее, должна находиться ферма… никто тогда не найдет бедняжку Унц, даже лучшие пастушьи собаки отца.
Даг с сожалением повесил корзинку на сучок и повернул обратно. Туда, где безмолвно кричала и билась в руках насильников дальняя родственница Олава Северянина…
– Вы с ума сошли? Поглядите, какой дождь! – набросилась на вернувшихся дочерей Хильда. – Вы нарочно, да? Вы бросили его в лесу?
– Мы не бросали его, он сам сбежал, – забарабанила Астрид. – Мама, он чуть не прокусил Гейре горло, посмотри…
– Да, он чуть не задушил меня, – покраснев от страха и стыда, заголосила старшая сестрица. – Он вцепился мне в горло только потому, что я не отдала ему гриб… а потом он убежал…
Хильда обследовала пострадавшую. Приковыляли две старые тетушки, заохали, разглядывая кровавые порезы. Мокрых детей уложили, обогрели, намазали бальзамами.
– Эй, а где Унц? Я спрашиваю, где Унц? Она же была  с вами?
Дочери Олава переглянулись и дружно заревели. Мальчишки сопели в сторонке, не в силах поднять глаза.
– Вот бедняжечка… – разглядывая шею Гейры, зацокала языком тетушка Ауд Младшая. – Человек так не кусается. Если этот мальчик потеряется в лесу…
Хильду передернуло. Она уже послала человека за мужем и ратную стрелу из колчана Олава – в соседние усадьбы. Она знала, что муж: не будет сердиться за такое самоуправство. Своими силами им не обойтись, нужна помощь всех свободных мужчин сюсла. Дождь и ветер лупили с бешеной силой, прижимая к земле кусты, а траву расчесывали так, что обнажалась голая земля. Ручьи сливались в глубокие речки, вода тащила куски деревьев, щепки, солому и захлебнувшихся птенцов.
– Самый маленький – и самый драчливый, – добавила Ауд Старшая. – Если этот мальчишка потеряется в лесу, большой беды для семьи не будет.
– Я вас спрашиваю – где Унц? – в который раз приступила к детям Хильда.
– Она… ее украли…
– Что‑о?!
– Ее схватили разбойники, – наперебой заголосили сестры и дети работников. – Мы убежали… у них большие ножи…
– Мама, они и нас хотели убить!
– Где моя дочь? – В дверях хозяйского дома, поливая пол потоками воды, стоял мясник Магнус. Позади напирали его младший сын, племянник и жена, все вооруженые и готовые к погоне. Под ногами поскуливал промокший волкодав. Олав Северянин приходился Магнусу двоюродным племянником. Хильда сразу поняла, что мяснику уже успели сообщить о пропаже его младшей дочери.
– Они бросили Дага и твою дочь, – сказал одноногий Горм. – Эти щенки позорят наш род. Они подло бежали.
– Эй, вы, трусливые пиявки! – Хильда отвесила каждому ребенку по мощной оплеухе. – Вы что мне обещали? Вы обещали мне присматривать за малышом! Вы обещали держаться вместе! Вы обещали слушаться Унц и не ходить за Белые камни! Мне все равно, дрались вы или нет! Вы нарушили слово!
Дочери и племянники Северянина хором застучали зубами, сбившись в кучку. Даже сквозь шум ливня они узнали тяжелую поступь кузнеца и теперь ожидали неминуемой расправы. Но Олав никого бить не стал. За ним в дом вошли еще пятеро работников.
– Мне уже рассказали, – кинул Северянин на ходу. Протопал мимо притихших женщин, снял с крюка свое боевое оружие. – Мы зайдем с востока и будем прочесывать все кусты от Белых камней до болота. Снорри, ты со своими пойдешь по Козьей тропе, понял? До самого озера, чтобы никто не прошмыгнул…
– Мы все поняли, – Снорри выжал мокрые волосы, натянул капюшон. – Я возьму Каласа?
– Забирай Каласа и собак Сверкера. Хильда, когда появятся ребята Свейна и Халльварда Жаворонка, пусть смыкаются с нами, мы будем держать факел на фланге. Мы загоним этих змеенышей в болото…
– Храни нас Один! Смотрите, кто это?! – Тетушки вскрикнули разом, подскочили словно ужаленные. Обе указывали в просвет двери. Хильда первая выскочила под дождь, за ней – сам Северянин.
От восточных ворот, по колени проваливаясь в текущую грязь, с трудом пробирался маленький темноволосый человечек. И тащил на себе полную корзинку ягод.
– Он нашел… Он сам выбрался, хвала Фрейру!
Сестры переглянулись и заплакали в голос, когда Олав бегом внес Дага в дом. Мальчик был холодный как лед, сердце еле стучало.
– Живо отогрейте его! Снорри, вы не стойте, а седлайте коней! И забирай с собой всех треллей, – посоветовал Горм, вороша дрова в очаге.
Хильда тем временем раздела окоченевшего Дага догола, уложила на подстилку рядом с огнем и принялась растирать его посиневшее тело жиром.
– Не… болото… – прошептал Даг. Его заметно лихорадило. Болезнь еще только вступала в свои права, но, как все закаленные с раннего детства люди, Даг Северянин либо не болел вовсе, либо хворал очень тяжело.
– Что он бормочет? Он был на болоте?
– Вот бедняга, еле выбрался! Это же так далеко!
– Он сам дошел почти из Черного леса!
– Как он сумел найти? – изумленно переглядывались женщины. – Вот уж точно, его вел за руку сам Фрейр, покровитель детей…
– Не… болото… – Изо всех сил напрягая голосовые связки, Даг тянулся к отцу. – Они удрали к озеру… бегут по озеру… по воде…
Северянин обернулся уже на пороге. Он внезапно изменился в лице, хлопнул себя по лбу.
– Гей, Путята, скачи, догони Снорри! – прикрикнул Олав на холопа. – Скорее, скажи, чтоб разворачивались к озеру. Собак пусть вернут назад, собаки не помогут. И как я сразу не догадался!..

Глава десятая

В которой Олав Северянин устраивает облаву, Даг впервые смотрит в «солнечный камень», а Сверкеру удается удачно поохотиться 

Хильда ловко завернула сына в нагретые шкуры. Старшие сестры глядели на своего волшебного братца точно на ожившего покойника. Мальчишки кривились, перебарывая слезы.
– Папа, вы их не поймаете, они хитрые… – Даг хлебнул из чашки дымящегося бульона, заговорил почти нормальным голосом. – Они уже бегут по воде… Возьми меня с собой, я их найду!
Невзирая на возражения Хильды, маленького Северянина переодели в сухое и закинули в седло. Дага трясло, но после порции чудесного отвара тетушки Ауд он немного согрелся. Зато стало больно водить глазами, сперло дыхание, а внутри затылка словно подвесили на веревке тяжелый камень. При попытке резко повернуть голову, камень безжалостно ударял в кость изнутри.
Отец закутал сына в кожаный плащ, очень тяжелый, но зато не пропускавший влагу, и прижал к себе левой рукой. Всю дорогу Даг ощущал поперек живота отцовскую каменную руку. Она казалась крепче любой палицы.
– Быстрее, запрем их у озера!
– Эй, Ульве, живо скачи, собери всех пастухов!
Галопом проскакали до межи, разделявшей поля Северянина и Свейна Волчья Пасть. Свейн сам посевами не занимался, давно скинул эти скучные обязанности на нанятых хускарлов, отдал им участки в лен и очень редко проверял, как идут дела. К сожалению, и сейчас он находился в очередном походе – повез в Волин моржовые кожи, а по пути планировал ограбить пару деревень…
Поэтому навстречу Олаву выехали с копьями лишь трое дружинников херсира, отдыхавших у него на ферме, и дюжина крестьян со взрослыми сыновьями.
– Что случилось, Северянин? – Старший из работников Свейна вернул кузнецу его собственную, клейменую, стрелу. – Мы собрали всех, кто свободен. Но можем послать в Лощину, там парни валят лес…
– Нас вполне достаточно, – ответил Олав. – На той стороне орешника мой брат со своими людьми. Нам предстоит найти двоих змеенышей и удавить…
Он коротко рассказал людям, что произошло. Разжевывать печальные новости им не пришлось. Даг лишний раз мог убедиться, как уважают его отца в округе и как быстро летает ратная стрела. Что касается самого преступления – хуже насилия над девушкой могла быть разве что потрава колодцев или убийство самого бонда. Ведь известно, что за убийство любого члена семьи или раба можно заплатить… если, конечно, согласится родня убитого. Но как заплатить за поруганную честь девчонки? Тем более если у насильников не хватило смелости поступить как мужчина. К своему возрасту Даг уже отлично знал, как поступает настоящий мужчина. Совершив злодеяние, он не прячется. Что бы он ни натворил, стучит в двери ближайшего дома и все без утайки рассказывает…
– Мы возьмем их, – старший хускарл Свейна отдал распоряжения своим помощникам. Многие несли зачехленные факелы и луки со стрелами. – Мы пойдем справа от вас и растянемся по полю. Если вы встретите еще подмогу, говорите им, чтобы шли на наш левый фланг. Но… с чего вы взяли, что они побегут по воде?
– Мой сын их видел, – Олав показал на Дага. – Лошади у них тощие. Скорее всего, украли где‑то. В Черный лес они не сунутся, лошади там увязнут. Значит, они бегут по воде. Если доберутся до деревни рыбаков – украдут лодку и уплывут. Надо их перехватить до деревни!
Две колонны всадников тронулись с места, на ходу растягиваясь в шеренгу. Вдали залаяли пастушьи собаки, замычали коровы. Дождь немного ослаб, но теплый пар, поднимаясь от земли, не позволял видеть дальше второго соседа. Высунув нос из плаща, Даг тоскливо оглядывал мохнатые тучи. Его сотрясала крупная дрожь.
– Да, в такую погоду… – Горм задрал мокрое лицо к небу. – Собаки нам не помогут. Плохо видно, а в озеро впадает много ручьев. Они могут убежать вверх по любому ручью. Могут отсидеться в чаще.
– Не убегут, – подал голос Даг. – Я их найду.
– Вот оно как… – уважительно протянул один из крестьян, пытаясь разглядеть мальчика под толстым плащом. – Северянин, твой сын – чародей?
– Нет, просто у него чутье настоящего викинга, – Олав сердито пришпорил коня и поскакал вперед. – Эй, Магнус, Вагн, Торольд, зажигайте факелы, дождя почти нет!
Спустя некоторое время справа показались неровные огоньки. Это скакали рысью люди Снорри Северянина. Две длинные, слегка извилистые змеи сомкнулись. Теперь погоня охватывала приличную территорию, правым флангом упираясь в берег озера, а левым – забирая в сосновый бор. Снорри передал брату по цепочке, что люди Халльварда Жаворонка присоединились к ним и еще должны приехать соседи с двух ферм. Новости в сюсле разносились быстро. Никто не желал терпеть под боком насильников и убийц.
– Сколько их? Уверены, что их двое?
– А девчонка‑то жива, ее видели?
– Скорее всего, это те мерзавцы, которых приговорил тинг ланда еще в позапрошлом году, – сказал Снорри, когда братья сблизились и поскакали рядом. – Помнишь, там было восемь лютых из хирда Ульме Шепелявого? Шестерых повесили, двое сбежали…
– Ага, верно! – вспомнил Олав. – Они грабили своих же торговцев, которые покидали Бирку с товарами. Они нападали на купеческом кнорре, сами притворялись купцами… Они убили многих. Однажды даже пытались напасть на нашего Свейна, но он их разогнал…
– Неужели эти крысы до сих пор скрываются в лесу? – злобно сплюнул предводитель крестьян. – А у нас – то коза пропадет, то овца, то рыба из сетей… Теперь все понятно. Их надо выкурить и раздавить, как подлых крыс!
– Эй, Олав, подождите меня! – На первом лесном холме братьев галопом догнал Сверкер. Он привел с собой еще пятерых холопов и четверых вооруженных хусманов, они ехали по двое на каждой кобыле. Но главное – он привез в тряпке обломок «солнечного камня», который сразу же вызвал живой интерес Дага. Иногда такой кристалл поднимали над головой, медленно водили им из стороны в сторону и смотрели в него одним глазом. Однако, кроме Горма Одноногого, никто не мог угадать, где в дождливый день прячется солнце.
Цокот копыт стих. Собаки Северянина носились кругами по рыхлому мху, но ни одна пока не взяла след.
– Ты узнаешь, сынок? Это здесь?
Даг сосредоточился. Пятно на макушке едва заметно пульсировало. Лоб стал горячим, зато ладони и пятки совсем замерзли. Хотелось лечь и свернуться клубочком.
Кажется, он вернулся в нужное место… Или нет? Он тогда слишком торопился, слишком быстро бежал, чтобы не замерзнуть. Он бежал за подмогой и не думал о направлении, пока не уткнулся в столбы со знакомыми конскими черепами…
– Сюда, – мальчишка указал на едва заметную оленью тропку.
– Но здесь не проходили люди, – возразили хускарлы. – И собаки не берут след.
– Сюда! – уперся Даг.
– Сворачиваем куда сказал мой сын, – постановил Олав. – Эй, на краю, передайте по цепи – пусть забирают вправо!
– Папа, а можно мне поглядеть в «солнечный камень»? – тихонько спросил Даг.
– Смотри, сынок, только не урони, – Олав передал неровный кристалл своему приемному сыну. – Постарайся угадать, в какой стороне солнце? Может, тогда ты легче найдешь?
Даг приложил кристалл к глазу и взглянул на мутные тучи. В первую минуту ничего не изменилось, пока он не попробовал крутить головой. К удивлению отца, солнце он нашел очень быстро. Оно повисло размытым оранжевым пятном над холмами. Стоило отнять от глаза волшебный камень, как Дага снова окружил серый дождливый день. Вокруг тропы густой паутиной смыкались ветви.
– Вон солнце, папа, оно там!
– Что я вам говорил? – торжествующе обернулся Олав к младшим братьям. – Мой сын, если захочет, станет лучшим кормчим! Свейну как раз не хватает кормчего на новый драккар! Сынок, тебе совсем плохо? На, попей!
Даг заставил себя сделать несколько глотков из деревянной фляжки отца. Стало немножко полегче. Навстречу, из частокола ветвей, выскочили двое парней с копьями.
– Хозяин, собаки взяли след!
Дагу очень понравилось смотреть в «солнечный камень». Это оказалось даже интереснее, чем ставить капканы на лисиц или подманивать уток. Вот со всех сторон только унылая мокрая серость, и вдруг – выскакивает веселое солнышко! Жаль только, что волшебный кристалл у него скоро отобрал Горм Одноногий.
Горм был одним из немногих, кто умел в море находить солнце и стороны света. За это в молодости, в набегах, он получал полуторную норму добычи.
– Хозяин, они ушли в плавни! Девочка с ними, вот кусок ее платья!
– Снорри, веди своих в обход! – приказал Олав. – Сверкер, а ты останешься со мной! Держи лук наготове…
К сожалению, собаки взяли старый след. С большим трудом люди Снорри прорубились сквозь кусты. В заросшей заводи у самой воды они разыскали место, где убийцы коротали зиму. Те сколотили кривую хижину с очагом. Рядом, на дереве, висела выпотрошенная коза. Работники Снорри по клейму определили, что коза принадлежала семье Халльварда Жаворонка. Но на след девочки охотники напасть не смогли.
Зато людям Свейна Волчья Пасть повезло больше. Их собаки взяли след в распадке, на самой границе бора и Черного леса. На сырой земле сохранились отпечатки стершихся копыт, там же нашли стеклянные шарики из ожерелья и обглоданный куст, к которому насильники привязывали лошадей.
– Вперед, быстрее! – Старший хускарл приказал спустить собак и послал гонца к Северянину с доброй вестью.
Олав поступил предусмотрительно. Было весьма соблазнительно сузить фронт поисков, раз уж все равно стало ясно – разбойники убегали вдоль бурелома, избегая в него заезжать. Как настоящий полководец, Олав приказал правому флангу растянуться еще сильнее и не шуметь, дабы дичь не сумела неожиданным рывком ускользнуть из засады.
Перед загонщиками возникло очередное серьезное препятствие. На сей раз – действительно настолько серьезное, что пришлось спешиться. Сплошной непроходимый бурелом тянулся вдоль берега озера на многие тысячи локтей. В заросли уводило много звериных тропок, но угадать, по какой из них скрылись похитители, было почти невозможно. Оленьи тропы превратились в ручьи.
– Хозяин, собаки снова потеряли след…
– Сын мой, ты слышишь, где они? Можешь их найти, сынок? – Впервые в жизни отец обратился к маленькому Дагу как к равному.
Даг высунул горящую голову из‑под плаща:
– Папа, мне надо вниз… Внизу, пусти меня… – Он не мог точно сформулировать просьбу. Просто чувствовал, что близкое присутствие отца мешает. Но Олав послушался, бережно передал сына подскочившему Сверкеру.
Даг закрыл глаза. Вокруг всхрапывали лошади. Из их разогретых ноздрей валил пар. Люди притихли по команде бонда. Только мясник Магнус, отец похищенной Унц, громко всхлипывал и безумными глазами шарил по зарослям. Его двенадцатилетний сын всюду сопровождал отца с топором в руках.
– Они там, – Даг уверенно ткнул в сплетение ветвей.
– Сверкер, охраняй моего сына, – Олав решительно отстранил брата, первым шагнул в мокрый полумрак.
Не прошло и нескольких минут, как громадные пастушьи псы зарычали. Они уверенно обогнали людей, затем рычание сменилось отчаянным лаем.
– Магнус, стой! – закричал Олав.
Но удержать мясника он не сумел. Отец Унц первым вломился в колючие ветки и вырвался на болотистый берег. Бывшие дружинники Шепелявого спешили по чавкающей дорожке вдоль прибрежной осоки. Лошадей они тянули в поводу, поперек седла первой лошади была привязана девочка, на второй везли тюк с награбленным добром. Но их было уже не двое, а трое!
– Держи их, держи! – завопил Магнус.
Похитители обернулись. Убедившись, что погоня близко, они вскочили в седла. Загонщикам пришлось бы пробираться пешком между валунами и зарослями осоки. Обманчиво близкое расстояние никто не смог бы легко преодолеть.
– Сверкер, того первого! – шепотом приказал Олав. Словно отвечая ему, в сотне шагов впереди, отрезая разбойникам путь к лесу, показались люди Снорри Северянина. Лохматый страшный человек на берегу прокричал ругательство. Левой рукой он вытащил нож:, на кулак правой намотал волосы истерзанной девочки. Он показывал всем, что легко не отдаст свою жизнь. Другие разбойники решили удирать напролом, но им навстречу уже спешили крестьяне. Тогда они спрыгнули с коней и кинулись вплавь.
Сверкер очень плавно опустился на одно колено, одновременно натягивая тетиву. Стрела тихо свистнула. К восторгу Дага, Сверкер попал. Тот, кто замахнулся на связанную девчонку, опрокинулся назад со стрелой в глазнице.
– Ага, попал, попал! – срывая голос, завопил Даг. – Так ему, так!
– Убей второго, Сверкер! – вторил мальчику старый Горм.
Но второго Сверкеру убить не пришлось. Первыми уцелевших разбойников настигли собаки. Одну собаку они сумели зарезать, вторая прокусила кому‑то руку, третья вцепилась в бедро. Охотники спешили со всех ног, они повалили злодеев на мелководье и стали вязать.
– Ого, теперь мясник повеселится! – засмеялись хускарлы.
Даг удивился. Он недоумевал, что тут веселого для отца бедной Унц.
Но очень скоро понял.

Глава одиннадцатая

В которой Олав объясняет, что такое честь, а мясник Магнус показывает, как правильно нарубить конечности 

Даг сидел на кочке, нахохлившись, и дрожал. Отец заставил его выпить остатки отвара, приготовленного знахаркой. На какое‑то время лихорадка отпустила.
Мясник Магнус подбежал к своей дочери, снял ее с седла, разрезал веревки. Прибрежные кусты зашевелились в дюжине мест. Это смыкалась широкая петля погони. Многие были разочарованы, что добычу поймали без них. Сосед Северянина, Халльвард Жаворонок, предложил оскопить и повесить насильников прямо тут, на берегу. Но кузнец воспротивился.
– Мы сразу пришли на помощь, а ты нас лишаешь забавы, – обиделся Жаворонок. – Неужели так трудно убить их прямо сейчас?
– Нельзя судить человека без лагмана. Лагман знает законы, – без особого напора заметил Горм. Просто так заметил, чтобы соблюсти приличия. Хускарлы разочарованно взвыли.
– О, мне знаком этот шрам! – Снорри Северянин прихватил связанного вонючего злодея за бороду, потянул так, что все увидели налившиеся вены на шее и крестообразный шрам. – Это же Торольд Бешеный, когда‑то он ходил под командой Свейна, а затем продался Ульме Шепелявому. Этот Ульме грабил всех подряд, он нападал даже на своих…
– А второй кто? Второго кто узнает?
Люди стали подходить и заглядывать в лицо второму разбойнику, но опознать его никто не сумел. Злодея бросили ничком на мелководье, и, пока спорили, он едва не утонул.
– Посылаю человека к лагману? – спросил Халльвард Жаворонок.
Магнус‑мясник обернул к ним побелевшее лицо. Его дочь пришла в себя, теперь она не переставая вскрикивала. Ее брат Руд пытался успокоить девочку.
– Я обойдусь без судьи, – хриплым голосом заверил Магнус. – Все слышите меня? Если никто не поможет мне, я справлюсь один. Я обойдусь без судьи и без тинга. И клянусь молотом Тора… я убью всякого, кто посмеет просить с меня виру за эту гадюку!
Никто ему не возразил. Каждый понимал, что за таких подонков далекая семья не станет взыскивать деньги. Слишком страшные преступления лежали на совести этих людей.
– Мы поступим так, как поступили бы на тинге, – принял решение старший Северянин. – И мы не станем ничего скрывать. Пусть всюду станет известно, как мы обходимся с гадюками! Мы поедем на ферму и там совершим суд. Снорри, поезжай вперед, бери плотников, пусть срубят колесо.
Все равно существовала вероятность, что рассвирепевший мясник прикончит врага по дороге. Поэтому бонды пошептались и решили пока связать Магнуса. Навалились впятером и связали. Отец усадил Дага в седло и крепко обнял. Несмотря на жуткую головную боль и кашель, Даг был невероятно горд, когда во главе колонны они вернулись домой. Все видели, что папа брал его с собой в опасное путешествие!
– Даг, что там было? Ты видел оборотней? Это правда, что оборотень бежал прямо по воде? – насели на малыша братья и прочие мальчишки. Они прямо подпрыгивали от возбуждения и зависти.
Разбойников привязали за ноги и руки к жердине и в таком виде, словно убитых кабанчиков, принесли на ферму. Торольд Бешеный рычал и плевался. Его дружок, синеглазый, лысый, помалкивал.
– Это не оборотни, – сделал заявление Даг. – Мой дядя Сверкер попал одному прямо в глаз! У моего дяди волшебные стрелы, вот так!
Особенной завистью дети прониклись, когда Олав Северянин ударил в било и вытащил Дага в семейный круг. Дагу казалось, что он различает всех словно в тумане.
– Я горжусь им, – голос сильного кузнеца задрожал. – Сегодня Даг был единственным, кто вспомнил закон рода, кто вспомнил, что честь семьи важнее страха. Все убежали, когда столкнулись с врагом! Все, кроме самого младшего! Он не побоялся преследовать врагов и выследил их! А мне стыдно, что в нашем доме растут трусы!
Собственно, Даг уже не был самым младшим в семье, но все привыкли называть его так. Недавно родила одна из наложниц Снорри, а год назад родился мальчик у тетушки Ауд Младшей, он тоже теперь был родичем. Семья росла, и скоро уже Дагу предстояло присматривать за малышней…
– Никто не должен забывать законов, которые дал нам Один! – гремел Олав. – Тем, кто бросает родича в беде и не держит слово… им место в котле дракона!
Под командой Снорри Северянина работа закипела. Сколачивали колесо для четвертования, разожгли костер, принесли железные крючья и щипцы. Мясник Магнус, хоть и был недоволен, что ему не позволили самостоятельно расправиться с насильниками, немного успокоился. Он успокоился настолько, что люди Свейна Волчья Пасть отважились развязать ему руки. Ноги пока что не развязывали и даже отобрали нож:.
– Что с ней? – спросил Олав у жены, когда та показалась на крыльце.
– Унц? Она уснула, тетушки напоили ее сонными снадобьями. Мы зарезали петуха в честь ее спасения… – Хильда нервно вздохнула, на короткое мгновение дотронулась до руки мужа. Более откровенно проявлять чувства при людях она себе не позволяла. – Олав, что же теперь будет? Мне страшно за наших детей…
– Разве хорошо, чтобы наши дети выросли трусливыми? – возразил кузнец. – Наши дети будут собирать ягоды и играть в лесу, как и прежде. И дети наших детей тоже… Снорри, собери всех. Всех, кого найдешь. И пусть придут соседи, мы подождем. Мы будем судить все вместе.
– Можно мы уведем детей? – спросила Хильда.
Братья Северяне переглянулись с Магнусом.
– Пусть останутся те, кто хочет остаться, – предложил мясник.
– Если мы не зовем лагмана, давайте хотя бы сделаем так, как сказал бы нам лагман, – предложил Снорри.
– Мы сделаем все, как положено по закону, – недобро ухмыльнулся Халльвард Жаворонок.
Детей хотели забрать по домам, но многие заупрямились и остались. Хильда схватила Дага за руку, насильно затолкала в спальную клеть, заперла дверь. Возле очага уже сидели старшие сестры и братья. Даг ни с кем не пожелал разговаривать. Он покрепче закутался в меховую куртку и вернулся на улицу своим любимым и привычным способом – через дыру для собак.
Мальчишку трясло все сильнее, но такое интересное зрелище нельзя было пропустить!
Плотники уложили грубо сколоченное колесо между забытых могильных холмов, бросили на него окровавленного, но вполне целого разбойника. Он бился и пытался перегрызть веревки. Отец девочки Унц принес свою тяжелую секиру. Вокруг собралась большая толпа, поэтому Даг сумел подобраться незамеченным к самому центру. От волнения он почти позабыл о своей лихорадке. Люди стояли молча, не замечая дождя. Даг проскользнул между ног у крестьян, не решился вылезать вперед, но отец его сам заметил и поманил пальцем.
– Как мы поступим с этим человеком? – обратился Горм Одноногий к толпе родичей и соседей. – Говорите слева направо, вначале ты, Магнус!
– Он заслуживает колеса! – прорычал несчастный мясник. – Я сам отрублю ему ноги, но вначале его надо оскопить и…
– Понятно, – перебил Горм. – Теперь говори ты, Халльвард Жаворонок.
– Эти хорьки уже натворили делов, – осанистый бонд величаво почесал бороду. – Если мы отдадим этого парня на тинг, его непременно колесуют или посадят на кол… Я предлагаю посадить его на кол сейчас, пусть умирает медленно.
– Халльвард прав, на кол его! – в свою очередь заявил посланец с фермы Свейна. – Так будет веселее.
Выступили еще шестеро, никто не пожелал связываться с судьей. Никто не выступил в защиту убийц и воров, которые все усерднее разыгрывали бесноватых.
– Сверкер? – Горм скрупулезно соблюдал процедуру, почти как на настоящем тинге.
– Мне неважно, как они сдохнут, – поморщился младший Северянин. – Я не хочу на это смотреть.
Торольда по кличке Бешеный распяли на деревянном колесе. Первым ударом Магнус раздробил ему левый локтевой сустав. Затем проделал то же самое на другой руке. Люди пожирали глазами зрелище казни. Руд, брат обиженной Унц, смеялся и издалека плевал казнимому в лицо. Торольд Бешеный рычал и выл, но ни разу не вскрикнул.
– Это все, что вы можете, – просипел он. – Целой сворой кидаетесь на одного… Пусть со мной дерется тот, кто не трус…
– В тебе нет мужской чести, – сказал ему Горм Одноногий. – Никто не будет с тобой сражаться. Ты сдохнешь в мучениях.
– Что с ним будет? – спросил Даг. – Он встретится в небесной усадьбе с нашими родичами? И там они снова его четвертуют?
– Ну уж нет, – гоготнул Горм. – Этой гадюке ни за что не попасть во дворец Одина. Там пятьсот сорок пышно украшенных залов, но места для насильника не найдется. Его даже не возьмет в свои чертоги великанша Хель…
– А кто такая великанша Хель? – еле ворочая уставшим языком, спросил Даг. – Ты тоже к ней попадешь?
– Хель управляет страной мертвых. Великаншу сбросил в подземелье сам Один. Она забирает к себе тех, кто состарился… Хотя я тоже не хочу в гости к Хель. Я не отказался бы провести время в обществе валькирий и вдоволь наесться мяса, ха‑ха!
– А что, во дворце Одина много мяса?
– Больше, чем в Мидгарде, нашем срединном мире! – отозвался Горм. – Валькирии содержат на небе громадного кабана Сэримнира и пасут добрую козу Гейдрун. Кабана каждый день режут, его мяса хватает на всех доблестных воинов, павших в сражениях. Наутро Сэримнир снова оживает и нагуливает свежий жирок. А молока козы хватает, чтобы напоить всю небесную усадьбу, вот так! И смелых воинов, и прекрасных валькирий…
– Но этот змееныш угодит прямиком на мертвый берег! – сердито перебил Олав. – Его будет вечно жрать дракон Нидхегг! Такова участь всякого злодея и обманщика! Запомни, сын мой! Нельзя поднимать руку на своих. Нельзя обманывать своего хозяина и нарушать клятву. Нельзя обижать девушек. Как бы ни умер преступивший эти законы, он угодит в ядовитые реки и в котел с кипящим ядом!..
Женщины жадно следили за медленной смертью разбойника. Поглядеть на страдания Бешеного выползли даже больные. На ферме Северянина нечасто удавалось развлечься.
Магнус отрубил разбойнику стопу. Только после этого тот впервые вскрикнул. Затем Магнус отрубил левое запястье. Две опытные знахарки прижгли обрубки, туго стянули веревками и остановили кровь. Отрубленную плоть кинули голодным псам. В глазах Бешеного полопались сосуды, он проклинал всех и вся, пока Магнус не затолкал ему в рот кожаную рукавицу. Даг смотрел на казнимого не отрываясь. Волчья метка на его макушке пульсировала. Мальчик не знал подходящих слов, чтобы описать свое состояние. Одновременно он ощущал омерзение и восторг. Он чувствовал, что не Магнус, а сам он орудует окровавленным топором.
Это было… это было здорово!
Намного лучше всего, что довелось пережить и запомнить Дагу за его недолгую жизнь. Только он быстро понял, что не хочет никого медленно рубить на части. Он был уверен, что хочет махать мечом и крошить черепа врагов в честном бою!
Очень скоро разбойник умер. По рядам собравшихся пронесся вздох разочарования. Люди только‑только настроились на долгое развлечение, даже хлебнули эля и заспорили, как долго проживет Бешеный…
Второго разбойника отдали соседям, принимавшим участие в облаве. Бородатые угрюмые парни с фермы Свейна Волчья Пасть оказались намного изобретательнее мясника Магнуса. Старший хускарл Свейна заявил, что поступит с негодяем так, как поступал в схватках с дикими герулами! Разбойника уложили на живот и накрепко привязали к колесу за запястья и щиколотки. Затем острыми ножами распороли кожу на спине сверху вниз, вдоль позвоночника. Умереть негодяю не позволяли еще долго, а чтобы не слушать его воплей, запихали ему глубоко в рот тряпку.
До сего дня Даг никогда не видел живого человеческого сердца и живых легких. Люди Свейна поочередно отламывали пленнику ребро за ребром, пока не добрались до внутренностей.
Сердце насильника вздрогнуло и замерло, когда в него воткнулся раскаленный крюк.
– Отдайте их собакам, – приказал Горм Одноногий треллям. – Эти звери недостойны даже быть принесенными в жертву асам. Киньте их псам!
– Мой сын заработал награду, – Северянин посадил Дага на плечо, чтобы видели все собравшиеся. – Слушайте, осенью я повезу своего племянника Торкиля к тетке Ингрид. Парню исполняется семь, пора его учить корабельному делу… Так вот, я возьму Дага с собой. Моя тетка Ингрид сказала, что ее лучшему драккару может понадобиться новый кормчий!
Даг улыбнулся родичам и потерял сознание.

Глава двенадцатая

В которой кривич Фотий изгоняет дев‑лихоманок, Олав топит баню, а Даг выздоравливает и учит географию 

Боль накатила протяжной волной, дернула за все кости одновременно и на время нехотя отступила. Маленький человек с трудом приподнял веки и застонал. К губам поднесли кубок с прохладной водой, но человечек не смог проглотить. Такая вкусная и холодная вода пропадала даром, заливала горло и грудь. Дагу казалось, что все его тело состоит из огня, особенно голова.
– Пить… мама. Пить… – Даг с трудом приподнялся на локтях. Но не выдержал, снова рухнул в беспамятство.
– Лежи смирно, человече, не трепыхайся… – Хриплый голос кривича доносился словно сквозь туман. – Эхма, притомила тя лихоманка, да ничо, вытянем… Эхма, как да на горке войской стоит дуб мокрецкий, под дубом почивают тринадесять старцев, во главе со старшим Пафнушей… Идут к ним двенадесять девок простоволосых… И рече старец – кто к нам идоша?..
Фотий нашептывал, а руки его, не переставая, что‑то делали. Он принял у Хильды кувшин с отваром, у девки взял чашку с медом, быстро сотворил смесь, принялся натирать тело Дага короткими резкими движениями. Его грубые мозолистые руки оставляли на животе мальчика царапины, но тот не чувствовал боли. Он очутился где‑то далеко, в темном загадочном месте. Там к нему склонялся высокий человек с горящими глазами, тянул к нему крючковатые пальцы, там пахло морем, и женский голос что‑то быстро нашептывал за спиной…
Дагу хотелось заорать во весь голос. Хотелось убежать, но грудь стянуло острой болью, ноги окаменели. Высокий человек с темным лицом склонялся все ближе, казалось, вот‑вот он схватит за горло… но в самый последний момент с шеи страшного незнакомца соскользнул и повис на шнурке точно такой же коготь, какой носил маленький Даг…
Видение пропало.
– Кажется, он не такой горячий? – взволнованно предположила Хильда. – Вроде затих?
– Так что, посылать за знахаркой или Фотий справится? – Это голос дяди Сверкера, самого молодого из братьев‑кузнецов.
– Фотий уже справился. Утром мальчику станет легче, – это голос тетушки Ауд. Она тоже понимает в травах и умеет лечить всякие хвори.
Даг открыл глаза. Напротив постели стояли деревянные колоды с ликами славной богини врачевания Эйр и ее помощниц. Возле каждой колоды мама расставила сытные подношения – распаренное зерно и рыбу – и очень дорогие белые свечи.
Чуть позже Даг снова впал в забытье. Он пытался сказать, что то холодное, что ему кладут на лоб, лучше бы положить на горящие губы. Неужели так трудно дать ему воды?..
– И рече ему двенадесять девицы – есмь мы царя проклятого дщери, идем на мир твой, кости знобить, живот мучить, – Фотий продолжал бормотать и вторые, и третьи сутки, а сам не забывал про барсучий жир и травы… – И рече тогда старец Пафнутий своим младшим старцам – заломити по три прута, тем станем их бити по три зари утренних…
Даг понятия не имел, сколько прошло часов или дней. Он не слышал, как с соседней фермы приезжала знахарка, пыталась помочь, но ничем новым удивить Фотия не смогла. Мир раскачивался и звенел тонкими жалобными голосами. Над головой мальчика кружилось что‑то желтое. Сквозь желтое над Дагом опять склонялся высокий человек с когтем на шее и всхлипывала старая женщина… Иногда глаза мигали, но так медленно, что Дагу хотелось закричать от страха. Он кричал, но из горла вырывался лишь слабый стон.
– Эка ломает его, – сетовал Путята, сочувствуя скорее не маленькому Северянину, а бессоннице своего товарища Фотия.
– Зарежьте барана, – приказал хускарлам Олав Северянин. – Я буду просить Одина вернуть душу моему сыну…
В какой‑то момент желтое стало соломенной крышей, а жуткие глаза удалились. Затем надвинулась громадная морщинистая рожа, вся в волосатых бородавках, из беззубого рта трелли пахнуло чесноком, и… мир снова закружился в лихой пляске.
– …и начаша старцы бить девиц, глаголя – ой вы еси, трясуницы, водяницы, слабосильные, и живите на воде студенице, в мире не ходите, кости не знобите, живота не мучайте…
– Как он, Фотий, отпустило ево?
– Да тут уж так – либо отпустит, либо помрет… Ох, Путята, охрип я уж заговаривать лихорадку евонную, змеюкой в груди заползла, не выманишь…
– Я тебе покажу «не выманишь»! Давай, старайся, не то живо по башке получишь.
– Слушай, ну ты и заноза, Путята! Вот перекину тя в лягуху, тогда будешь меня учить разуму!..
Даг хотел сказать, что он их слышит, несносных кривичей, и даже болтовню их понимает. Что не надо так кричать, от этих криков у него все гудит и сливается в яркий ком. Сквозь жар и озноб ему казалось, что он узнает и другие голоса – матери, старших сестер и тетушки Ауд. Его уложили выздоравливать на женской половине дома, там, где ночевали старухи. Не слишком почетное место для храброго воина, но лучше, чем замерзнуть в лесу. Но было бы лучше, чтобы они прекратили верещать…
– …Заговариваю я чадушку Дага от искушения лихорадки. Будьте прокляты вы, двенадесять девиц, навеки в тартары, отыдите от чадушки Дага в леса темные, на древа сухие, отыдите на веки вечные…
Что‑то произошло. Вроде неслышного звериного рыка. Холодное опустилось на лоб. Яркий ком, метавшийся перед закрытыми глазами, куда‑то исчез. Крепкие жилистые руки подхватили под спину, приподняли. В губы ткнулся ковш с терпким горячим напитком. Глотки дались с такой болью, что мальчик застонал. От горечи свело скулы, онемел язык. Но к миру вернулся цвет. Легкие снова могли дышать свободно, болезнь отступила.
– Пьет, пьет, родимай…
– Ульме, как там баня, готова?
Почему‑то лучше всех готовил баню Снорри Северянин. И каждый год ее понемногу улучшал. Он построил новую печь, пробил глубокие канавки для отвода воды и обложил камнями искусственную прорубь, куда можно нырять летом. Дагу очень нравилось ходить в баню, даже если ее не топили. Здесь всегда вкусно пахло дровами и сухими листьями, хотя последнее время Снорри топил торфом. Сюда Даг забирался с мальчишками слушать страшные истории. Про морского змея, про болотных дев‑кровососов, про дракона… В бане было почти всегда тепло, загадочно и интересно. Уютный домик на широком каменном основании, сразу за внутренним валом, выстроил еще прадед Северянина.
Исхудавший после болезни Даг пошел париться вместе с отцом и дядьками. Мама и другие женщины мылись тут же рядом, на соседней половине. Купаться рядом с девчонками было очень весело. Через дырявую перегородку родичи мужского и женского пола весело перекрикивались, а зимой, после парной, вместе прыгали в сугробы и катались в снегу…
В парилке Ульме докрасна раскалил камни. Мальчишкам разрешалось поливать камни водой, но все делали вид, будто поддавать пар им вовсе не интересно. Взрослые забрались на верхние полати и принялись поочередно хлестать друг друга вениками. Даг пока мог забраться лишь на среднюю полку, выше становилось слишком жарко.
– А где же Снорри? – спросил Даг, когда смог отдышаться после первой порции колючих веников. Силы быстро возвращались в его жилистое крепкое тело.
– Сынок, ты долго болел, – улыбнулся Олав. – Снорри уплыл с херсиром Свейном в Гардар.
– Он уплыл в Гардар? – ахнул Даг. – И не взял меня с собой? Он обещал взять меня с собой в Хольмгард!
– Сынок, я подарил Одину барана и петуха, чтобы ты выжил, – строго сказал Олав. – Пока тебе рано думать о долгом плавании. Если море будет тебе по душе, мы отправим тебя учиться к тетке Ингрид…
– Я не хочу быть плотником, – надул губы мальчик. – Снорри обещал взять меня с собой! Раз он меня обманул, я сам пойду в Хольмгард!
– Как же ты туда пойдешь? – удивился Сверкер. – Разве ты знаешь дорогу?
– А вот и знаю! – уперся Даг. – Надо идти на юг, до леса, а потом… потом свернуть к морю. А там уже близко!
– Уже близко? – Голые родичи захохотали.
– Что, Даг, тоже хочешь торговать мехом? – подмигнул мальчику Ульме. Он как раз ввалился с улицы с двумя полными ведрами холодной воды, намереваясь окатить всех по очереди.
– Не хочу торговать… – поджал губы Даг. – Хочу стать самым могучим бондом!
Даг окончательно обиделся на взрослых. Решил о дорогах Гардара подробно разузнать у Путяты. Тот не обманет и насмехаться тоже не будет!
Уставшего за долгий рабочий день кривича Даг нашел в красильне.
– Ну смотри, чадушко… – оторвавшись от работы, Путята подобрал прутик, принялся чертить на земляном полу. – Для честных купцов отсюдова на восток зело дорог есть, або ни одна не ведет по суше. Вот что, родимай… Не хочу, чтобы тебя заковали в трелли или бер задрал. Дозволь вначале я тебе нарисую, а ты сам думай, стоит ли одному итить в Новгород, ладушки? Надо плыть через Бельт, это далеко, неделю, можа, можа, и две… Мимо земель вендов, чуди, литвы… дальше на север лежит мелкий залив. Он такой мелкий, что вдоль бережку тяжкие кнорры нипочем не пролезут. В устье залива, бают, деревеньки таятся, там хоронятся злые людишки, они кидают копья и стрелы, когда купчики мимо плывут. На твоего дядю Свейна там нападали трижды…
– Когда я вырасту, я их всех разгоню и поубиваю! – пообещал Даг и погрозил кулаком.
– Вот слова молодца, да не в уши мудрого бояна, – улыбнулся Путята. – Еще мой дед ходил в набеги в Бьярму, брал их золото, но всех колдунов покорить не мог. По лесам хоронятся, в спину бьют… Слушай дальше, Даг! Пешему в страну русов пройти не можно, дитятко. Там и чащобы дикие, и довольно лихих людишек. Уселись крепко княже по посадам, под себя все гребут, прави не ведают… По воде идти тяжко, бо супротив течения на веслах подыматься. Пока одни гребут, другим надобно глядеть в оба, щитами гребцов покрывать или стрелы пускать в неприятеля. По реке Нева дядька твой Свейн до города Ладога, что, по‑вашему, Альдейгьюборга зовется, два дня подыматься будет… Зело старый град, его срубили лопари много лет назад. Затем Свейн выйдет в большое пресное озеро, русы тоже зовут его Ладогой… это еще два дня пути… Ежели в сечу какую не влезет.
– Ой, как долго… – невольно вырвалось у Дага.
– То еще не все, – рассмеялся Путята. – От Ладоги‑матушки им путь далекий. Да путей тех речных на юг всего два. Ежли, конечно, не на охоту пошел. Ежли на охоту, то – осолонь по Свири грести до другого моря Онежского, а там уже богато и легко дойтить до моря Белого. И рыба там, и зверь всякий – не вывезешь…
– А если в Милькгард? А если в Бризант?
– О‑хо‑хо, чего загнул! Тут уж альбо по Шексне и обходом, мимо хазар да печенегов, обходить киевские валы, кому как ближе… Но дядька твой Свейн – воин храбрый. Он напрямки поплывет, до самого Киеву. По Волхову грести надоть, это вот так… – Кривич не слишком уверенно начертил прутиком план, затем все стер и принялся рисовать заново. – Не, не так, тут я позабыл уже… По батюшке‑Волхову до Ильменя грести, затем снова по Ловати веслами махать, аж до поволока. А поволок – дело такое, по бревнам, маслом да смолой смазанным, на веревках корабли тянуть надо. Дело непростое, тут без двух ночевок не управиться, покудова до Смоленска не дотянут…
– А Смоленск – это что такое? Это уже Бризант?
– Эка, распотешил, чадушко! Хе‑хе! До греков ишшо семь потов сойдет. Седина пробьет, пока Златый Рог увидишь… Как в Днепр челны столкнешь, так до Румского моря уже полегше, бо вниз по воде. Но там пороги. Челны по земле тянут, посуху бредут, пожитки на себе прут. Там заставам пошлину плотют, чтоб от степняков, значит, оберегли…
– И мой дядя Свейн платит? – надул губы Даг.
– Так, а все плотют, архонту‑то, иначе как? – удивился Путята. – Иначе нет тебе правды до самого острова Березани. Налетят, всех порежут, захомутают и – поминай как звали… Продадут за морем Хорезмским, клейма поставят, и будешь на цепи сидеть…
– Путята, а ты воевал с этими… степняками?
– Не, слыхивал только. Я ж те, чадушко, говорил – я под новгородским князем ходил, у нас на севере свой закон, своя земля, не все Киеву кланяться…
– А дальше что? – не унимался любопытный мальчишка. Он рассматривал каракули на земле и никак не мог понять, отчего это так далеко… – Дальше никому платить не надо?
– Ага, как же! – хихикнул кривич. – Раззявил варежку! Ране хазарам платили, а теперича всюду своим. Всюду, где по воде идешь, – что Чернигов, что Гнездово, что Ярославль… Но как в Понт‑море выйдешь, там уж до Царьграда – как повезет. Сказывают, ихний кесарь византийский в охоту варяжников нанимает и на злато не скупится.
– Когда я вырасту, я возьму тебя в свою дружину, – пообещал Даг. – Мы вместе перебьем всех степняков!
– Вот и ладненько, – согласился кривич. – Вырастай побыстрее, а там поглядим…
Даг еще долго раскрыв рот слушал сказки кривича. Про богатыря Ивана Быковича, победившего огненных змеев, про страшную старуху Виевну, про Чудо‑юдо с острова Буяна, про то, как народились первые люди и как правят миром мудрые Белее, Сварог и прочие могучие лесные боги…
Спустя несколько дней, окончательно запутавшись в сложном мире русалок и лешаков, Даг за ужином подсел к отдыхавшему скальду. Горм как раз вытачивал из челюстей старой щуки новый инструмент, проверял на растяг жилы, крутил дырки железным сверлом.
– А Путята говорит, что земля была…
– Ты его не слушай, – оборвал Горм. – Я сегодня вечером спою вам новую драпу. Что эти русы могут знать о мире?
Даг не стал спорить. После болезни он быстро уставал. Проваливаясь в сон, он невольно вздрогнул. Снова откуда‑то выполз тот длинный темный человек с горящими глазами и усмехнулся. Его усмешка словно говорила – мы еще встретимся…

Глава тринадцатая

В которой Даг знакомится с могучими ванами, ест землю и обретает двух новых братьев 

– А Путята говорит, что Белее… – назойливо забубнил Даг, но его тут же подняли на смех.
– Я спою вам о том, как сражались асы и первые великаны, сотворенные из инея, – объявил Горм Одноногий.
Его новое кантеле звучало чище и красивее прежнего. Родичи примолкли, наслаждаясь редким часом покоя. Хильда подливала в светильники тюлений жир, тетушка Ауд раздавала детям сушеные ягоды. Вокруг неостывшего очага постепенно собралась вся большая семья Северянина. Пришла даже толстушка, беременная от Олава. Хильда ее недолюбливала, но в этот раз не стала возражать. Мягкие, теплые вечера, довольство и сытость сплотили семью. А также последние грустные события, произошедшие с Унц, дочерью Магнуса. Унц тоже пришла в дом Олава, вместе с отцом и братьями. Она издалека приветливо помахала Дагу.
Горм потихоньку запел, перебирая струны. История, которую скальд рассказывал медленным речитативом, была хорошо известна взрослым, но ее с готовностью слушали в сотый раз…
– …До начала времен были Огненная страна и Темная страна, а между ними плескалась Мировая Бездна Гиннунгагап. Так случилось, что в Темной стране вечного льда стал бить родник, наполненный кипящим ядом… Из него взяли начало могучие реки. Ядовитая река Эливагар понесла свои воды далеко к Бездне. Там она застыла, и яд вышел изо льда наружу подобно росе… Роса заполнила собой север Бездны, но на юге ее царило тепло, так как туда падали искры из Огненной страны. Там, где встретились лед и искры, родился великан Имир Инистый и корова Аудумла, питавшая Имира своим молоком… Из пота великана Имира под его левой рукой родились мужчина и женщина, а между ног родился сын… Имир питался молоком, а корова лизала иней с камней, и однажды на камнях появились волосы, а затем и голова. Это рождался Бури, от которого пошли светлые боги‑асы, и первым был Один… Они восстали против инистого великана и убили его…
Даг слушал боясь вздохнуть.
Разобраться в путанице асов, ванов и вредных великанов оказалось довольно непросто. Но от этого величественная песня не теряла, а только приобретала. Мальчик слышал треск пламени, слышал, как стучит ткацкий станок, как молодухи сбивают масло и кормят детей, как поскуливают псы во дворе, но видел совсем иное…
– …Великие асы сделали из крови инистого великана землю, – нараспев продолжал скальд, – и назвали ее Митгардом, средней страной, из черепа великана сделали небесный свод, из волос – деревья… Из искр Огненной страны сделали они звезды и поместили на небе. Один срубил ясень и сотворил из него мужчину, а из ольхи – первую женщину, затем асы вдохнули в них жизнь. А для великанов Один сотворил страну Йотунхейм, далеко за Восточным морем… Один родил много детей и поселил их в небесной стране Асгарде…
Горм протянул руку, ему услужливо поднесли рог с медом. Все терпеливо ждали, пока Одноногий напьется и сможет продолжать. Женщины тоже стали тихонько напевать, помогая струнам кантеле.
– …Центром всех девяти миров стал ясень, Мировое древо, что проросло все миры насквозь. Ствол его держит наш мир Митгард, а крона раскинулась выше звездных небес… три корня у ясеня. Один – у асов в небесной усадьбе, другой – у потомков инистых великанов, а третий тянется в Темный мир. Там в кипящем котле живет свирепый дракон Нидхегг, и грызет он корень, надеясь подточить ясень и погубить всех людей… Под небесным корнем бьет ключ мудрости, из которого напился великий Один… такова сила источника, что все попавшее в его воды становится белым и прекрасным. Расцветают на Мировом древе все семена, которые есть на земле, живут там все звери и птицы в мире, а боги там правят свой суд… Подле священного источника стоит чудесный дворец, и живут в нем норны‑провидицы. Они знают все о судьбе человека, но одним дают больше, другим – меньше. Если человеку досталось в жизни много бед, это судили его недобрые норны, и ничего не поделаешь… Норны поливают корни ясеня, чтобы крепко стояли девять миров…
Даг заслушался и не заметил, что отец делает ему знаки.
– Тебя зовет старший брат Унц… Иди, иди, – подтолкнул мальчика Олав. Казалось, отец что‑то знал, но не хотел говорить.
Даг выбрался из духоты на свежий воздух. Во дворе его поджидал мясник Магнус с сыном и племянником. Оба парня были гораздо старше Дага. Сам мясник вполне оправился от переживаний. Его свирепость давно испарилась, но этим вечером он был очень серьезен.
– Мой сын Руд и мой приемный сын Годвин хотят побрататься с твоим сыном, – торжественно заявил Магнус Северянину. – Я знаю, возможно, он еще молод для кровного братания, но… он спас мою дочь.
– Магнус, ты ведь приходишься мне дальним племянником через тетку Ауд Старшую? – наморщил лоб кузнец. – Разве мы уже не родичи? Однако я не против. Если твой сын хочет, пусть так будет. У Дага не так много братьев, готовых заступиться за него.
– Куда мы пойдем?
– На поляну. За старое святилище. Если, конечно, твой сын хочет этого…
– Я хочу, – уверенно кивнул Даг.
Сердце его забилось. Вроде бы ничего особенного не предвиделось. Он слышал о таком обряде и знал, что побратим есть и у отца. Тот человек когда‑то спас Олава Северянина из лап медведя. Однако чем дальше они уходили от светлых огоньков усадьбы, тем сильнее он волновался. Руд и Годвин тоже вели себя тихо и крайне серьезно. Раньше они не слишком‑то замечали маленького Дага, ведь у двенадцатилетних парней полно своих взрослых дел. Но по такому случаю оба явились в чистых рубахах и даже волосы старательно расчесали.
– Здесь! – Магнус повыше поднял факел. – Мы будем вас ждать, дальше не пойдем. Это только ваше дело. Руд, ты знаешь, что надо делать.
– Да, отец.
Взрослые остались ждать на краю поляны. Когда‑то очень давно, задолго до строительства первой фермы Северян, здесь кто‑то с кем‑то воевал. Трава так и не поднялась на пепелище, а возможно, ее вытоптали кони. Еще осталось несколько почерневших валунов, напоминавших о существовании капища.
– Ты спас мою сестру, – повторил слова отца Руд и достал длинный нож:.– Я стану тебе братом. Я смешаю свою кровь с твоей.
– Я смешаю кровь… – как эхо, повторил Годвин и воткнул факел в расщелину между камнями. Второй горящий факел он держал над Рудом, хотя солнце еще не закатилось.
– Ты хочешь быть нам братом?
– Да, – сказал Даг.
– Если мы станем братьями, мы будем всегда защищать друг друга и приходить на помощь.
– Да.
– Если один из нас потеряет, потеряем оба…
– Потеряем оба…
– Да, – Дагу стало немножко стыдно, что он не выучил торжественных слов клятвы. Но будущие его кровники не обижались, они ведь не предупредили заранее.
– Если один из нас найдет, найдут оба…
– Найдут оба…
– Перед святыней могучих асов клянемся до смерти не рвать побратимства…
– Да, – повторил Даг. – Мне это по душе.
Руд опустился на колени и принялся срезать землю по кругу. Закончив надрез, он в самый центр круга воткнул короткое копье, украшенное лентами и по всей длине исписанное рунами. Такое копье младший Северянин видел впервые.
– Его дал нам старик‑тул из усадьбы Жаворонка, – с гордостью похвалился Годвин. – Ты умеешь читать? Я тоже не умею. Но это копье волшебное. Оно имеет тайное имя, которое известно только хозяину. Если хозяин свистнет и тихо назовет имя, копье вырвется из рук любого, кто его похитил, и вернется к владельцу…
Даг уважительно оглядел дивное оружие. Минутку он раздумывал, не стоит ли отказаться от затеи стать могучим морским конунгом и податься лучше в чародеи. Но страсть к битвам взяла верх.
– Мы должны три раза пройти под копьем, – строго заявил Руд.
Парень приподнял срезанный край земли, насадил его на копье и осторожно отпустил. Получилось нечто вроде кривых узких ворот. Стараясь не дышать, Даг медленно пробрался следом за Годвином под неустойчивой аркой. Сверху сыпались травинки и комья земли.
Так они прошли трижды вокруг копья и трижды повторили слова клятвы.
– Давай руку, – приказал Руд.
Маленький Северянин бесстрашно протянул ладонь, но в последний момент все же ненадолго зажмурился. Резкая боль пронзила нервы, затем по пальцам потекло что‑то горячее. Даг открыл глаза, опасаясь, что старшие мальчишки заметят его слабость. Но никто ему в лицо не смотрел, да и солнце к тому моменту почти закатилось.
Руд и Годвин, сжав зубы, поочередно сделали друг другу надрезы чуть повыше ладони.
– Теперь сюда, – шепотом приказал Руд.
Трое мальчишек сгрудились над вскрытым пластом земли. Годвин подвинул ближе факел. Как завороженный, Даг смотрел на кровь. Она быстро капала у всех троих, смешивалась и пропитывала землю.
– Теперь вместе, – сказал Руд.
Повторяя за старшими, Даг левой рукой стал перемешивать небольшой влажный комок земли.
– Клянусь, что буду делить с тобой воду и хлеб, – глухо заговорил Руд и первым набрал в рот окровавленного дерна.
– Клянусь…
– Клянусь перед мудрым Одином, что буду мстить за тебя любому врагу…
– Клянусь! – Теперь настала очередь Годвина.
– Клянусь, что не оставлю тебя в любой беде…
– Клянусь перед грозным Тором, что буду преследовать и убью любого твоего врага…
Даг отважно запихнул в рот мокрую противную землю и, давясь, принялся глотать. На зубах скрипел песок, корешки никак не хотели проглатываться, но он справился.
Позади раздались шаги. Освещая себе дорогу, подошли Олав и мясник Магнус. Старшие мальчики протянули вперед порезанные руки, схватились за древко волшебного копья. Даг тоже сунул свою ладошку и не вскрикнул, когда ее больно сжали. Кровь по‑прежнему текла, но для настоящего мужчины это не рана, а мелкая царапина!
– Приняли ли боги вашу кровь? – без улыбки спросил кузнец.
– Да, теперь мы братья! – гордо заявил отцу Даг. – И я убью любого, кто их обидит!

Глава четырнадцатая

В которой Даг спорит с корабелами, его брат Торкиль плачет, а Олав Северянин пьет римское вино 

– Вот то, что нам нужно! – Олав осадил лошадь возле высокого крашеного забора. Четверо быков втаскивали под арку ворот громадный, недавно поваленный, дуб. Неровно обрубленные ветки оставляли глубокие борозды в мокрой грязи.
– Ого! Зачем им такое дерево? – удивился Даг. – Им можно топить целую зиму.
– Этим дубом никто не будет топить, – засмеялись работники. – Это киль. Киль для драккара.
– Пошли, Торкиль, нас ждут, – Олав бросил поводья треллям. – Даг, ты тоже можешь пойти с нами. Проводи своего брата.
Семилетний Торкиль вошел в ворота с очень важным видом. За плечами он тащил мешок высотой с себя. Там умещалась вся его одежда, обувь и еда, приготовленная его матерью Гудрун на первое время ученичества.
– Ты боишься? – шепотом спросил Даг, молниеносно оглядывая двор.
Как всегда в новом месте, его ноздри раздулись от возбуждения. Во дворе было на что поглазеть. Даг даже позавидовал двоюродному брату – того ждала такая увлекательная, такая интересная жизнь на верфях тетушки Ингрид. Но Торкилю уже давно исполнилось семь, ему полагалось покинуть дом и постигать ремесло у дальних родственников. Позже семья тетушки Ингрид станет для Торкиля его второй семьей, парня всюду будут принимать как родного.
Из глубины обширного двора, вытирая со лба пот, к ним размашистым шагом приближалась сама тетушка Ингрид. Шириной плеч она не уступала крепким мужчинам, шедшим вместе с ней. Боги и родители подарили тетушке скуластое, суровое лицо и огромные голубые глаза. Эти пронзительные глаза и хмурые брови часто обманывали людей. Но они не смогли обмануть приемного сына Северянина. Он сразу почуял женщину с железной сердцевиной, но не жестокую.
– Так ты боишься? – повторил Даг. – Не бойся, она не злая. Просто она… она много плакала. Теперь она никому не дает спуска!
– Вот еще, – фыркнул Торкиль. – Ничего я не боюсь.
– Так‑так, неужели пожаловали мои племяннички? – трубным голосом осведомилась Ингрид, уперев руки в боки. Поочередно крепко обняла братьев, затем пожала руку Торкилю. Он скривился и покраснел. – Ага, это и есть тот парень, который мечтает помахать топором? Знакомьтесь, со мной Ивар Скоморох, лучший плотник Свеаланда. Я перекупила его у самого торнхеймского ярла. Незачем строить корабли для норвежцев, верно? Ха‑ха‑ха! А этот скалозуб – Хрут по кличке Засоня. Он и правда любит поспать, но лучше него никто не выстругивает мачты и не скрепляет борта, клянусь глазом Одина!
Мужчины поздоровались с Олавом и Снорри. Оказалось, что они прекрасно знают Свейна Волчья Пасть и построили для него два кнорра. Олав произнес официальные слова, которые полагалось говорить отцу, отдававшему в учение семилетнего сына. Хотя Торкиль приходился ему не сыном, а племянником, в глазах тетушки Ингрид это не играло роли. Даг не слушал взрослых. Он крутился на месте, наслаждаясь невиданным зрелищем.
Здесь рождались корабли!
На первый взгляд казалось, что перед большим домом тетушки Ингрид царит хаос, но спустя минуту становилось ясно – здесь каждый занят своим делом и предприятие управляется железной рукой. На высоких козлах подмастерья одновременно сколачивали две небольшие лодки. Длинные изогнутые ясеневые доски пускали внастил, скрепляли шпангоутами и короткими железными скобами. Другие парни над кострами сушили веревки и оленьи жилы. В кузнице гремели молоты. В огромном котле, врытом в землю, булькала горячая смола. Тот огромный дуб, что втащили во двор на быках, моментально облепили полуголые трелли. Под командой седого старичка они принялись обрубать сучья и кору, завели под ствол цепи, перепрягли быков сбоку и потащили дуб к груде таких же огромных стволов. Там они принялись вколачивать молотами в могучее дерево клинья, пока оно не треснуло по всей длине. Половинки разъединили и снова стали загонять клинья. Очень скоро ствол на глазах Дага развалился на четыре части. На низких козлах парни топориками обтесывали палубные рейки, на особом вращающемся станке широкими стамесками выравнивали будущую мачту.
– А это кто же? Неужели это тот самый отважный друг волков, о котором шепчутся старухи? То самый парень, который один спас честь рода? – Голубые пронзительные глаза остановились на Даге. – Он тоже хочет учиться корабельному делу?
– Мы решим, что нам делать с Дагом, через год, – Олав потрепал сына по макушке. – Ивар, Хрут, вы похвастаетесь новым красивым драккаром?
Тетушка Ингрид шепнула слуге, чтобы вынесли что‑нибудь подкрепиться. Торкиля забрал с собой другой слуга, увел показывать место, где мальчику предстояло теперь спать и есть в ближайшие три года. У Торкиля немножко подрагивали губы, но в целом он держался стойко. Даг не жалел старшего брата. Тот часто лез в драку, совершал мелкие пакости, хотя не был злым. Впрочем, он не был и достаточно сильным, чтобы стать могучим воином. Зато он несомненно мог со временем стать знатным корабельщиком. Мог сколотить свою бригаду плотников, столяров, красильщиков и подсобников и колесить по фиордам, предлагая свои услуги. На это и надеялся Снорри Северянин, его отец, когда учил сына выстругивать маленькие деревянные лодочки…
Зато Дагу совсем не понравилось просиживать часами с тонким инструментом и сосновыми обрубками, в надежде выпустить ладью в весенний ручей. Но настоящий боевой корабль его заворожил… У самого берега, на покатых бревнах, готовился к спуску красавец длиной не меньше тридцати шагов.
– Это будет снеккар, – Хрут Засоня любовно погладил огромную змеиную голову, лежащую на козлах. Двое подмастерьев с долотом трудились над головой, одна сторона была почти закончена, ошкурена и готова под покраску. Из затылочной части страшной змеиной головы торчали два длинных железных крюка. – Его будущий хозяин хочет, чтобы змеиные головы были и спереди, и сзади, и чтобы обе отсоединялись от штевней. Будущий хозяин боится мести богов, хе‑хе.
– Добрый корабль, – похвалил Северянин.
– Тетушка Ингрид строит корабли для молодого ярла Эйрика, – пояснил главный плотник. – Два снеккара по двадцать пять спаренных румов и два – поменьше.
– По двадцать пять гребцов с борта? – охнул Снорри. – Вот так громадина! Вам работы на целую зиму.
– Конунг хочет, чтобы мы делали широкую палубу, – тетушка Ингрид первой подошла к строящемуся кораблю. – Он желает, чтобы на каждом весле могли сидеть по двое. И чтобы на палубе помещались два шатра.
– И еще свободная вахта? – Олав быстро подсчитал в уме. – Двести человек на борту? Зачем ему такой большой корабль? Он застрянет в узком фиорде!
– Это не наше дело, – хмыкнул плотник Ивар. – Наше дело – подобрать доброе дерево и сшить его так, чтобы снеккар плыл как тюлень!
– Я вижу, вы намучились с килем? – сменил тему Снорри.
– У нас вышел спор – брать дуб или ясень, – хитро подмигнул Хрут Засоня. – Мой отец прежде брал ясень, он держит не хуже дуба, зато лучше выносит волну.
– На один такой драккар мне нужно не меньше дюжины добрых деревьев, причем на нос нужны особо гнутые толстые орешины. А где мне взять столько дерева, если тинг запретил рубить Черный лес? – пожаловалась тетушка Ингрид. – Мне приходится посылать работников все дальше и дальше. Они валят дубы и сосны уже возле Совиного распадка. Хорошо хоть приличных ясеней мне нагнали по воде…
– Не проблема подыскать длинный дуб для киля, – вздохнул Ивар Скоморох. – Проблема в том, что длинный корабль плохо гнется на волне. А конунг этого не понимает. Он не понимает, что корабль может треснуть и развалиться!
– А это кто? – удивились братья.
Даг пролез между взрослыми, но не понял, что их так взволновало. За длинным сараем, на ровной площадке, стоял узкий камень ростом с человека. Возле камня с долотом и тремя разными молотками суетился длинноволосый парень в фартуке. Парень брал молотки поочередно, приставлял инструмент к серому граниту и наносил несколько ударов. Потом отбегал в сторону, протирал камень тряпкой и хватался за другой молоток. На неровной поверхности постепенно проступал спиральный рисунок, состоявший из палочек, кружков и закорючек.
– Это Вагн Грамотей, я наняла его в Бирке, и обходится он мне недешево, – засмеялась Ингрид. – Вагн берет за свои руны полмарки серебра, вдобавок обед и кров на целых два месяца!
Вагн Грамотей обернулся и тоже весело рассмеялся. Он оказался желтокожим, морщинистым, но совсем не старым. Дага удивили его пальцы. Длинными изрезанными пальцами резчик любовно оглаживал свежие руны.
– Зачем тебе камень? – не отставал Снорри. – Разве ты умеешь читать?
– А вот умею! – гордо раздулась тетушка Ингрид. – Тут будет сказано про меня. Вот слушайте… «Этот двор является родовым одалем Ингрид, сестры Рольфа Свенссона, погибшего в битве с фризами. Рольф, лучший хозяин, владел половиной двора и половиной земли, и сестра его впредь владеет нерушимой отчиной и не имеет отца, брата и других родичей мужчин…»
– И зачем тебе это? – удивился младший кузнец.
– Чтобы все знали! – пожала плечами Ингрид.
– Я тоже хочу такой камень, – немедленно заявил Олав и вступил в переговоры с резчиком.
Даг зевнул. Это было скучно – разглядывать каракули. Великим героям ни к чему чтение!
Мальчик бродил под днищем снеккара, трогая ладонями пахучие, неровные еще доски. Зашить борт успели только со стороны берега. С другой стороны корабль походил на скелет кита. Парни Хрута Засони, орудуя особыми широкими топориками, затесывали и подгоняли доски, притирали к шпангоутам, снова снимали, делая засечки на клампах. Когда доска ложилась идеально, подходил третий работник, колотушкой вгонял в пазы стальные заклепки и клинышки. За его спиной стоял мальчишка с кадкой. В кадке, в пахучем растворе, плавали размоченные еловые корни. Подмастерье хватал мокрые корневища, шустро обматывал места стыка, упирался ногой, затягивая узлы.
Под днищем, следом за Дагом, ползал узкоплечий мужик в одних штанах и шапочке. Он острым резаком запихивал в щели вымоченную в клее козлиную шерсть. А далеко наверху, на борту, дрыгая ногами, сидели и закусывали резчики. Они только что закончили узоры на будущей змеиной шее.
– Что, парень, хочешь к нам? – подмигнул Дагу красильщик. Он разводил ярко‑красную и голубую краску в двух широких бадьях, поочередно подсыпая туда разноцветные порошки. – Хочешь строить с нами корабль?
– Я хочу на нем плавать, – снисходительно объяснил Северянин. – Я стану могучим викингом и куплю десять таких кораблей!
– Клянусь копьем Одина, этот мальчишка намерен победить всех фризов и франков впридачу, – воскликнул Олав, извлекая сына из ведра с рыбьим клеем. – Пойдем, посмотрим, как Ивар придумал ставить мачту. И не отставай от меня!
– Я долго думал, как ее ставить и снимать побыстрее, – Ивар Скоморох подвел всех к толстому дубовому упору, который обвязывали веревками и собирались тащить на палубу. – Это «мачтовая рыба», она крепит мачту в гнезде и не дает упасть. И вот я придумал: мы сделаем не крюки в бортах, а поставим у борта маленькие железные колеса. Тогда дружинники смогут быстро стравливать канаты через эти колеса, и мачта ляжет почти мгновенно. И так же быстро поднимется, когда буря стихнет.
– Это хорошо, – довольно покивала тетушка Ингрид. – Быстро поднять мачту – это хорошо. Плохо только, что передние весла такие тяжелые.
Даг попытался поднять одно из готовых весел. Их только что осмолили, покрасили и выставили из цеха на просушку. Весло было выше отца раза в три, Даг не сумел даже сдвинуть его с места.
– Ничего не поделаешь, – развел руками Ивар Скоморох. – Нельзя строить корабль с низким носом, он зачерпнет воду. Так никто не делает.
Тем временем красильщик стал пробовать оттенки алого прямо на форштевне.
– Так – хорошо, настоящая кровь! – издалека крикнула ему тетушка Ингрид. – А ниже покрасишь черным!
Даг в последний раз оглянулся на грустного Торкиля. Невзирая на все столкновения и ссоры, все же это был его брат. А его близнеца Сигурда Снорри уже увез, далеко‑далеко в усадьбу к приморской родне. И сын мясника Руд куда‑то уехал, и конопатый Аки, и заика Ивар, и другие… На ферме появились маленькие, Дага уже не называли обидным словом «младший». Младше его теперь был мальчик, сын Снорри и рабыни. Еще младше был сынок Одноногого Горма, которого родила служанка…
– Олав, Снорри, я угощу вас удивительным напитком, – тетушка Ингрид быстро выставила на стол угощение.
Напиток действительно оказался удивительно вкусным. Дагу дали попробовать самую малость, он отхлебнул и попросил еще. Но отец отказал. Тетушка Ингрид стала рассказывать, сколько она отдала купцам за сладкое римское вино. Такое вино можно было купить только у данов в Хедебю или в Шлезвиге, там жили люди, владевшие секретами его хранения.
– Как идут твои дела? – осведомился Олав. – Не хочешь ли уступить мне поле под овес? Ты все равно не засеваешь…
– Дела идут всяко, – тетушка Ингрид одним махом осушила кружку с вязким пурпурным вином. – Приезжали люди из казны ландрмана. С этого года требуют не три, а четыре белки с каждой моей лодки. И на эртог серебра подняли подати за каждый проданный торговый корабль.
– Нет предела их жадности, – выругался Снорри. – Наш отец еще помнил время, когда за малые лодки ничего не платили.
– Я сказала сборщикам, что плачу больше, но это последний раз, – твердо заявила Ингрид. – Младшему конунгу нравится пировать в моей усадьбе, я не против. Но мне не нравится, что он таскает за собой больше сотни бездельников…
Отец и дядя Снорри быстро захмелели. Принесли лиру, рыжеусый паренек заиграл и запел драпу о похождениях славного викинга Ролло. Не так красиво, как Горм Одноногий, но тоже неплохо. Даг с большим интересом выслушал историю о том, как храбрец Ролло переплыл море и завоевал город Париж:. Потом Ролло неоднократно пытались выгнать из далекого Парижа, но у недругов ничего не вышло. Ролло взял в жены несколько красавиц, взял себе все золото и честно разделил среди викингов…
После дивного вина Ингрид угостила родичей сладкой уткой и копчеными морскими змеями из реки Невы. Тайну приготовления сладкой утки тетушке открыли низкорослые узкоглазые люди, державшие торговый двор в Бирке. Они охотно покупали у Ингрид белку и песца. Даг жутко удивился. До сего момента он не предполагал, что люди умеют готовить столь разные кушанья.
Потом Дагу снова принесли «солнечный камень», и под удивленные возгласы корабельщиков, он верно определил стороны света.
– Приезжай ко мне, если захочешь, – вполне серьезно предложила мальчику хозяйка верфей. – Ты можешь стать настоящим кормчим, это почетно и приносит много серебра.
– Я не забуду вашей доброты, – сказал Даг вежливую фразу, которой заранее научил его отец.
– Нам пора, сын, – Олав забросил Дага в седло. – Дома надо закончить много дел. Со следующей жертвы Тору наш Горм начнет приучать тебя к оружию. Пора уже, тебе скоро семь…

Глава пятнадцатая

В котором Даг узнает, что прыгать гораздо важнее, чем крепко стоять на ногах, а старый Горм один работает за двоих 

– Твои ноги точно к земле приросли! – Горм в очередной раз стукнул Дага палкой по коленке. На сей раз получилось так больно, что мальчик еле сдержал слезы. Вместе с Дагом занимались еще старшие мальчишки, сыновья родичей и соседей. Они как всегда захихикали и начали строить рожи. Они вечно радовались, когда Горм ругал кого‑то за бестолковость.
– Прыгай, не стой на месте, – повторял скальд, – иначе станешь таким, как я. В бою тебе отрубят ногу. Все время кружи, переступай, не давай врагу покоя!
Он принялся лупить острой палкой вокруг ступней Дага, а мальчишки смеялись. Даг вначале здорово злился на них, но после привык и не обращал внимания. Этому тоже научил его одноногий скальд.
– Если ты будешь кидаться на всякого, кто засмеется тебе вслед, ты никогда не доберешься до цели пути, – внушал бывший викинг. – Обернуться и наказать наглеца следует тогда, когда затронута честь твоего рода или хирда…
– Значит, они будут насмехаться надо мной, а я должен молчать? – вспылил Даг, указывая на хихикавших подростков.
– А ты – смеешься над ними? – спросил Горм. – Нет? Это хорошо, что не смеешься. Значит, у тебя есть другие важные дела, верно?
– Верно, – шмыгнул носом Даг, не слишком понимая, куда клонит доморощенный педагог. Ему приходилось часто переступать ногами, чтобы не угодить под удары палки.
– Очень хорошо, – Горм убрал тупое копье, скупо потрепал своего любимца по щеке. – Ведь пока они корчат рожи, ты будешь учиться. Ты научишься лучше их драться, стрелять из лука и рубить мечом, верно? И кто тогда останется глупцом? Тот, кто занимался и стал ловким и сильным? Или тот, кто насмехался над товарищем?
– Верно! – приободрился маленький Северянин. Его насмешливые приятели, напротив, притихли. – Я все понял! Пусть они смеются. А я буду учиться и стану самым сильным херсиром!
– Но это не значит, что нужно терпеть оскорбления, – погрозил узловатым пальцем Горм. – Если ты едешь на старом коне, и кто‑то зубоскалит над твоим конем – это повод к драке?
– Не‑ет… – задумался Даг. – Только глупые люди смеются над конем.
– Если ты пьешь кислое молоко и жуешь лепешку, а кто‑то смеется над твоей едой? Вагн, говори.
– Э‑э‑э… – тугодум Вагн растерялся. – Я предложу им разделить трапезу. Если они откажутся – значит, они презирают меня. Тогда я буду драться…
– Приглашать к столу тех, в ком нет учтивости? – фыркнул Горм. – Торир? Рольф? Что скажете?
Задиристые приятели Торир и Рольф, как всегда, сошлись на самом жестком варианте.
Человека, посмевшего насмехаться над убогой едой, следовало насильно ею накормить, затем убить и вдобавок – преследовать весь его род до последнего колена!
– О, вы оба скоро отправитесь в небесную усадьбу, – вздохнул Горм. – Что ты скажешь, Даг?
– Я не стану драться. Только глупые люди смеются над бедной едой.
– Хорошо. А если ты едешь, а чужие люди говорят худое о твоей семье или худое о нашем сюсле… Эй, вы, нечего гоготать! – обернулся к другим мальчикам Горм. – Я вас тоже спрашиваю!
– Этих людей следует сразу убить! – заявил конопатый мальчишка, приходившийся Хильде двоюродным племянником.
– Их следует вздернуть или зарубить! – со свирепой миной добавил нескладный внук тетушки Ауд. За неверный прикус ребята обозвали его Длинный Заяц, и уже чувствовалось, что кличка приживется навсегда. – Надо так отвечать на оскорбления, чтобы никто не смел говорить худое о семье!
– А ты что скажешь, Даг Северянин? – с хитринкой осведомился старый викинг.
– Надо спросить… – самый маленький ученик наморщил лоб. – Надо взять копье в левую руку. Чтобы никто не мог думать, что я его кину. Затем надо спросить, чего они хотят. Если чужие люди хотят крови, они ее получат. Так надо сказать. Если чужие не станут просить прощения, их надо убить…
– Неплохо. А если их четверо или больше?
– Мужчина и воин никогда не отступает! – с пафосом заявил Длинный Заяц. – Даже если врагов целая сотня, надо драться!
– Это не слишком умно, – Горм досадливо почесал в затылке. – Я учил вас другому… А ты что скажешь, Рольф, сын сюсламана?
Конопатый подросток надолго задумался. Остальные терпеливо ждали, хотя им очень хотелось кричать хором. Но получить тяжелой палкой по голове не хотел никто.
– Надо кинуть копья, пустить стрелу, убить врагов издалека, сколько удастся. Затем надо скрыться. Нет позора в том, чтобы скрыться от сильных врагов. Но надо вернуться и снова мстить!
– Всегда ли надо мстить, Даг?
– Если… если враг не предлагает замириться, надо всегда мстить, – твердо сказал Северянин. – Это бесчестье, если все будут знать, что я не отомстил.
– А если сосед повздорил с твоим дальним родичем и убил его, – хитро прищурился Горм. – Кто должен мстить за него?
– Мстить могут все в очередь, кто имеет право на наследство, – отбарабанил Вагн.
– А кто имеет право защищать убийцу?
– Убийцу надо гнать отовсюду, как раненого кабана! – проворчал Длинный Заяц.
Горм только досадливо крякнул:
– Даг, говори ты.
– Защищать… могут отец убийцы… братья, сыновья. Затем прочие кровники.
– Верно! А если убийца хочет замириться и предлагает вергельд? Вагн, ты говори.
– Э‑э… Вергельд можно взять только спустя год. Иначе – позор!
– Хорошо… А если дают мало серебра?
– Надо передать на тинге через надежных людей или через лагмана, что вира недостаточна. Тогда пусть убийца придет еще через год и через верных людей предложит больше.
– А если и через год мало? Если твой отец будет ждать виру за брата, а его самого в этот год убьют? Даг, говори ты.
– Тогда все долги за моего отца возьму я, – подумав, рассудил мальчик. – Но мне отец говорил, что мстить можно только три года. Лучше я соглашусь на малые деньги…
– Добрые речи! – просветлел учитель. – Хорошо, теперь мы продолжим упражнения с копьем. Рольф, Аки, Торир, Даг – взяли копья, нападаем «в доме»!
Подростки расхватали длинные шесты с тупыми деревянными концами. Семилетнему Дагу достался самый короткий, но он не роптал – настоящее взрослое копье пока ему было не под силу. Нападать «в доме» означало сражаться внутри очерченного круга. Горм добивался, чтобы мальчики умели сражаться в команде, а затем – поочередно отбиваться от группы на крошечном пятачке. Только научившись драться «в доме», можно было рассчитывать на продолжение учебы в поле.
– В поле можно долго бегать и никого не поймать, – хихикал Горм. – А попробуй‑ка увернуться от меча в темной избе!
Одноногий уселся на пол в воображаемом помещении, взял в руки деревянный меч, обмотанный тряпкой, и коротко вскрикнул, объявив начало поединка. Мальчишки кинулись на него гурьбой. Победителем в схватке считался тот, кто первый заденет наставника копьем. Победителю полагалась награда, но пока что, за целый месяц занятий, костяные ножны никому не достались. Горм терпеливо повторял свои внушения, однако первый «убивал» и троих, и даже пятерых бестолковых оппонентов. Свейн Волчья Пасть называл эти занятия «щенячьими глупостями», особенно злило херсира, что Горм не бьет детей боевым оружием.
– Дай им клинки и сам возьми нормальный меч! – смеялся брат Хильды, когда заезжал на ферму к сестре и наблюдал за ходом занятий. – Горм, дай им железо, иначе они вырастут трусами!
– Свейн, ты говоришь правду, – соглашался Одноногий. – Но я дам им железо, когда буду уверен, что они не поубивают друг друга. Пока их руки слишком слабы для оружия…
Дагу было немножко обидно слушать такие слова, однако против правды возразить нечего. Даже десятилетний Рольф, самый сильный в их компании, не мог вытащить из пня легкий скрамасакс, вбитый туда одноногим скальдом. Поэтому приходилось драться деревяшкой и вдобавок – в свободное время крутить свинцовыми гирьками, зажатыми в кулаках. Горм требовал, чтобы мальчики непрерывно упражняли кисть…
…Скальд упал на спину и призывно вскрикнул, размахивая оружием. Длинный Заяц ударил копьем, но деревяшка воткнулась в землю. Одноногого там уже не было, зато Аки получил болезненный тычок тупым мечом в печень.
– Аки вышел! – приказал Горм.
Пристыженный мальчик, не успев нанести ни одного удара, перешагнул границу воображаемого дома и уселся ждать. Его уши пылали от стыда. Выйти из драки первым – что может быть постыднее? Тем более что девчонки залезли на изгородь и издалека насмехались над неудачливыми вояками.
Даг вбежал в «дом» последним, старшие как всегда оттесняли его. Торир и Рольф стали тыкать копьями в сидящего Горма издалека, но тот играючи отбивал их тычки.
– Вагн, чего уставился, обходи меня сзади! – сердито прокричал учитель. – Торир, бей снизу, мне так труднее отбивать!
Вагн выжидал, кружил вдоль воображаемых стен, но не решался ударить. Торир попытался рубануть снизу и едва не лишился рук.
– Дураки, бейте меня по ногам, тогда Даг сможет достать меня по голове! – разозлился Одноногий.
Даг послушался, но промахнулся. Миг назад культя Горма лежала спокойно, но тут же вспорхнула и стукнула Дага по щиколотке. Даг упал на бок и чудом удержался на границе круга.
Уфф, его не выставят из «дома»! Девчонки на заборе засвистели и завизжали от восторга.
– Следите за моими коленями! – прокричал Горм. – Если вы деретесь в круге на спине, колени надо поднять так высоко, чтобы закрыть живот. Но их надо держать достаточно низко, чтобы прикрыть зад!
Торир и Рольф ударили копьями одновременно. Наверняка они договорились заранее, как в этот раз нападут на учителя. Даг уже решил, что старика пришпилили к земле, но тот в очередной раз поразил юного Северянина. Когда Торир кольнул Горма копьем в ногу, тот ловко подтянул колени к груди, локтями прикрыл живот и крутанулся на здоровой пятке. В следующий миг он стремительно толкнулся спиной, оперся на протез, выкинул вперед здоровую ногу и метко угодил пяткой в колено Вагну. Тот стоял за спиной старика, прицеливаясь, куда бы ткнуть копьем, и никак не ожидал, что учитель окажется столь проворным. Вагн скривился от боли, отскочил в сторону и… очутился за границей «дома».
– Вагн, вышел! – приказал наставник. И снова сел, положив на колени меч.
Торир сделал три замаха, но всякий раз опускал копье. Рольф, крадучись, шел по кругу, перебрасывая древко из руки в руку, как его учил сам Горм.
– Хорошо, Рольф, крути, крути! – подбадривал Одноногий. – Обмани меня, крути петли!
Даг следил за глазами учителя, как тот приказывал. Когда мальчику показалось, что скальд на секунду отвлекся, он решительно метнул копье. Не так просто метнуть здоровенную чурку, когда тебе нет и семи лет, но бросок вышел на редкость удачным. Горм успел уклониться, однако получил копьем по локтю.
– Очень хорошо, Даг, очень хорошо! – Скальд буквально расцвел.
– Так нечестно! – обиженно заверещал Аки. – Ты нам не говорил, что копье можно кидать!
– А враг вам тоже ничего не скажет! – расхохотался учитель. – Если вы уже вступили в бой, деритесь чем угодно и как угодно! Для победы годятся любые хитрости!
С этими словами Горм, не глядя, метнул свой учебный меч в живот ближайшему мальчишке. Длинный Заяц сложился от боли, выронил копье. Старик перекатился, подхватил копье мальчика, вывернулся всем корпусом…
Ториру достался мощный удар плашмя, прямо в бок. Тот побледнел, но сдержался, не заплакал.
– Ты сломал мне ребро… – прохрипел Торир. – Вот отец тебе задаст!
Горм только рассмеялся. Торир приходился сыном дальнему родичу Северянина, бедному рыбаку, у которого не хватало денег даже выкупить у тетки Ингрид свою рыбачью лодку. Отец Торира любил выпить и чудом сводил концы с концами, избегая долгового рабства.
– Торир вышел, Рольф вышел, – подвел итог наставник. – Даг, что ты делаешь, отвечай?
Было крайне соблазнительно схватить копье и показать, как добиваешь раненого противника, но Даг сдержался.
– Я убегу, – сказал он. – Копье я кинул, оружия нет. Я убегу за подмогой.
– Верно, – одобрил учитель, словно не замечая фырканья старших мальчишек. – Лучше остаться живым, как я, чем стать пеплом. Теперь займемся борьбой без железа! Аки, поди сюда.
Пригорюнившийся было Аки снова расправил плечи. В компании ребят своего возраста он боролся лучше всех, никто не смел это отрицать.
– Аки против Рольфа. Рольф с палкой. Аки, нападай! – скомандовал учитель.
Парни, пыхтя, закружили по утоптанной арене. Они обменивались ложными ударами, хватали друг друга за плечи и бока, но так же легко вырывались. Наконец Аки улучил момент и ударил Рольфа ногой. Сразу за первым ударом последовала целая серия. Мальчишка лупил и лупил противника жесткими каблуками своих козьих сапожек, а Рольф только отскакивал из стороны в сторону.
– Эй, все не так! – прорычал учитель. – Я сегодня уже наказал Дага за то, что он врос корнями в землю, разве вы не видели? Рольф, на каждый прыжок врага надо прыгать в ответ. Ты должен не отбегать, а встретить его ногой между ног… или в живот, или в бок, куда сумеешь! Следи за мной! Аки, нападай!..
Парень яростно кинулся на одноногого щуплого старика, но почти сразу отлетел обратно. Не напрягаясь, Горм легко ткнул носком босой ноги в грудь Аки.
– Все видели? – обернулся к мальчишкам скальд. – Он сам себя ударил! Если не уверены, что попадете в живот, с силой бейте в колено или ниже – в кость! Вагн и Торир – в круг!
…Снова и снова тянулись изнурительные занятия. Никто не хотел сдаваться. Старались из последних сил, потому что знали – неудачников не возьмет в учебу Свейн Волчья Пасть. А если он не возьмет к себе в морскую дружину, то другие вольные херсиры не примут и подавно. Придется тогда либо впрягаться в крестьянскую ношу, либо искать стол и кров у ярла, либо, что уж совсем постыдно, – наниматься в хускарлы к чужим бондам. Ведь лишние безработные рты никому в хозяйстве не нужны.
Вечером Даг еле доползал до своего жесткого сундучка в доме отца. Все кости ныли, с боков и физиономии не сходили синяки. Да к тому же приходилось по часу в день махать тяжелыми железными брусочками. Вес брусочков Горм подбирал для каждого мальчика индивидуально, чтобы не слишком утомлять мышцы. При этом никто не освобождал Дага и остальных от работы на ферме. Горм твердо заявил, что малейшая жалоба со стороны отца или матери – и он не станет ничему учить. А необученных щенков ни один херсир не возьмет к себе в хирд. То есть, может быть, и возьмет, но их прирежут в первом бою…
Поэтому Даг старался. Он скакал через колышки, проползал под натянутыми веревками, уклонялся от камней, которыми швырялись в него мальчишки, и пытался одновременно метнуть два копья.
– Эх, ты, слабак! – насмехался сильный Рольф. У Рольфа получалось метнуть копья сразу с двух рук, правда, ни одно толком не попадало в цель. Оба шеста миновали обозначенную мишень и к тому же разлетались в разные стороны. Но, несмотря на явный конфуз, Рольф все равно отодвигал Дага в сторону.
Горм терпеливо демонстрировал свой ловкий трюк.
– Я работал за двоих! – смеясь, объяснял он. Затем поудобнее перехватывал древки обоих копий, делал несколько длинных шагов, все ускоряясь, а последний шаг делал короткий и, сильно откинувшись назад, швырял туловище вперед. Пару мгновений спустя оба копья глубоко застревали в деревянном щите, повешенном в двадцати шагах. Расстояние между дырами не превышало двух ладоней.
Когда Горм отходил от мишени на тридцать шагов, разброс становился больше, но всякий раз зрители с восхищением кидались освобождать застрявшие наконечники. Часто подходили взрослые парни, пытались повторить двойной бросок, но мало кто добивался успеха. Одно из пущенных копий, чаще всего – то, что кидали с левой руки, неизбежно отклонялось в сторону.
– Я хочу научиться как ты! – однажды заявил наставнику Даг.
– Меня ждут в кузнице, – сказал Горм. – Мне надо точить мечи. Мне некогда тратить время на тебя одного. Но я могу дать тебе совет. Если хочешь научиться драться обеими руками, прекрати об этом думать. Представь, что копья – это твои длинные руки. И не сдавайся. Кидай каждый день сто раз. И еще сто раз!
– Это как? – опешил Даг, разглядывая свои ладони.
– Кидай копья, будто тянешься пальцами к мишени! Иначе работать за двоих не научиться, – отрубил Одноногий. – Можешь стать хорошим дренгом, но великим воином не станешь. Другие не могут, потому что сдались слишком быстро, вот так! Теперь иди, не мешай мне.
С того дня Даг стал один возвращаться на поляну по вечерам, после того как все уходили на ужин. Он наскоро проглатывал еду и прибегал к мишеням, пока солнце окончательно не спряталось за горизонтом.
Копья – продолжения рук!
Кидать и кидать, невзирая на промахи!
Непросто понять, но еще сложнее выполнить!
Мальчик брал короткие легкие палки и швырял их бессчетное число раз, а они упорно не желали попадать в цель. Затем младший Северянин подбирал легкие игрушечные мечи и пытался сшибать чурки с бревна, как это делал Горм. Одноногий скальд ухитрялся скидывать сосновые обрубки одновременно обоими мечами, ни разу не промахиваясь и не задевая само бревно. Даг за первые недели самостоятельных занятий сбил в кровь пальцы, сорвал ногти, но ничего толком не добился. Глаза следили либо за правой рукой, либо за левой. Парни хихикали, девчонки шептались между собой, что найденыш объелся дурных грибов, но упрямый Даг ни на кого не обращал внимания.
Успех пришел к нему неожиданно, когда парнишка почти потерял веру в себя. Это случилось ночью, уже после того, как на ферме заперли ворота и двери домов. Дага словно подкинуло, он выбрался из‑под овчины, наспех натянул сапожки, шапку и отправился под дождь. Мать лениво окликнула его и велела плотнее запирать за собой. Кто‑то из родичей сонно посетовал, что после вечерней каши у него тоже пучит живот…
К счастью, дождь почти прекратился, из‑за туч выглянула луна. Хлюпая по лужам, Даг добрался до площадки между стогами, где Горм обычно тренировал мальчиков. Там юный Северянин установил мишень и взял оба маленьких копья. Почему‑то ему показалось, что этой ночью все получится. Он даже не нуждался в свете. Вдруг оказалось совсем неважно, виден старый разбитый щит, подвешенный к угловому шесту сеновала, или нет.
Мальчик кинул оба копья не целясь. Словно две руки рывком вытянул навстречу мишени. Конечно, он кидал не так, как учитель, расстояние едва превышало пять шагов. Однако впервые оба острых наконечника звонко ударились о висящий щит.
Дага охватил азарт. Он повторил свой бросок семнадцать раз, отходя все дальше. Он попал всего лишь трижды, не хватало силы рук для броска. Но он попал! Он научился!
Тем временем снова полил дождь, луна скрылась, ферму Северянина освещали лишь отблески трех пастушьих костров.
– Буду кидать сто раз… – как заведенный, повторял Даг. – Не думать… Я стану великим воином… буду кидать…
Кое‑как он во мраке подобрал и расставил на скользком бревне колобашки, специально вырезанные Гормом. Взвесил в руках свои привычные маленькие мечи… Даг почти ничего не видел во мраке, лишь смутно различал два громадных стога сена. Несмотря на пронизывающий ветер и ночную морось, мальчику было жарко. От него буквально валил пар, щеки горели, волчий след на темечке пульсировал.
Восемь чурок удалось сбить четырьмя одновременными ударами.
Совершенно мокрого Дага забрал с улицы и едва ли не насильно привел в дом один из родичей, вышедших по нужде. Мальчик то смеялся, то всхлипывал, пока его заворачивали в шкуры и укладывали возле очага.
– Мама, получилось! Я дрался двумя мечами! – заплетающимся языком доложил Даг. – Я работал за двоих! У меня получилось!
– Сил нет с этим бешеным волчонком! – грозно повторяла Хильда, поила сына горячим отваром, а сама втайне улыбалась.
– Свейн возьмет меня в хирд… – засыпая, повторял Даг. – Дядя Свейн теперь возьмет меня с собой…
Кто мог знать, что очень скоро Дагу Северянину предстоит присягнуть совсем другим знаменам?
Сквозь сон мальчишка услышал ворчливый голос отца:
– Через пару месяцев Сверкер хочет посвататься к дочери Грима Большеухого. Если ты не убьешь мать своими проделками, мы поедем все вместе…

Глава шестнадцатая

В нем Даг уступает дорогу конунгу, принимает сторону свободных бондов и знакомится со славным городом Биркой 

Вздымая фонтанчики ледяных брызг, шестеро всадников рысью подскакали к переправе. Их разогретые кони выдыхали пар, нетерпеливо били копытами о мокрую гальку. Однако паром оказался занят – через реку переправляли треллей, видимо, вели их на рынок. Ворот натужно скрипел, волы неторопливо наматывали канат, так же неторопливо погонял их мальчишка в плаще, обшитом грязными лисьими хвостами.
Первый из всадников, широкоплечий, длиннорукий, с ворчанием осадил коня. Светлые волнистые волосы всадник убрал под ленту. Его суровое, задубевшее лицо покрывали точечки окалины. Паромщик издалека поклонился, извиняясь, указал на очередь. Он узнал кузнеца Олава Северянина, которому много лет переправлял телеги с железной рудой. Рядом с Олавом сидел в седле его младший брат Сверкер, позади – двое верных хускарлов, в кольчугах и нарядных плащах, и двое холопов с поклажей.
– Кто купил столько треллей? – удивился Северянин.
– Их гонят по приказу ярла, продали в Ютландию, – охотно отвечал паромщик. – Говорят, даны задумали на юге строить очередную крепость, нужны сотни людей, чтобы рыть ямы…
Даг трясся вместе с отцом в седле и сверху вниз глядел на колонну рабов. Ободранных мужчин сгоняли с паромного плота, строили в две шеренги и связывали за шеи деревянными колодками. Среди рабов встречались старые и молодые, совсем бедно одетые и сохранившие ошметки праздничных одежд. Распоряжались живой силой дренги ландрмана Торстейна, крепкие молодцы в лосиных куртках, с одинаковыми желто‑красными щитами и такими же вымпелами на древках копий.
– Доброго дня тебе, Северянин! – Кряжистый паромщик закрепил рычаг, последним соскочил с плота на берег.
– И тебе – доброго дня, – протянул руку Олав. – Мы спешим в усадьбу к Гриму Большеухому. Перевезешь нас на тот берег?
– Заводите коней!
– Смотри туда, – когда скрипучий трясущийся плот тронулся, паромщик большим пальцем ткнул за спину. На противоположном берегу студеной речки собиралась очередная партия рабов. – Обратно лучше поезжайте через Ласточкин брод. Я не могу нарушить приказ ландрмана. Вначале всех должен перевезти, а платят – смешные деньги… Ты слышал, что творится в Старой Упсале?
– А что творится? – Олав оторвал кусок пахучей овсяной лепешки, сунул Дагу. Тот сразу яростно заработал челюстями.
– Конунг‑жрец разослал стрелу, собирает всех сборщиков податей. Мудрые люди говорят, что добром не пахнет. Каждый ландрман будет теперь содержать не по тридцать дружинников, как раньше, а по пятьдесят…
– По пятьдесят? – изумился Сверкер. – Но на каждого конунг тратит кучу серебра! Где мы наберем столько денег?!
– Наш Торстейн платит дренгу марку серебра в месяц, – подтвердил Олав. – Я знаю точно, они ко мне приходят за мечами.
– А я о чем говорю? – поддакнул паромщик. – Мало того, что с каждого сюсла требуют выставлять воинов в ополчение, мало конунгу своей дружины, так придумали еще снаряжать войско и для ландрмана, и даже для судьи!
– Но в этом году снова плохой урожай, – вздохнул Олав. – И в прошлом году мало собрали…
– Верно, я тебе об том и говорю! – Паромщик в разговоре плевался, шепелявил беззубым ртом. – У вас мало собрали, а на севере – вообще беда. Говорят, конунг‑жрец повелел этой зимой поднести асам двойную человеческую жертву…
– Он думает, что Одину мало жертвенных быков? – очень серьезно спросил кузнец.
– Бондам надо собраться и напомнить конунгу… – угрожающе пробасил Сверкер.
Даг слушал взрослых вполуха, но на всякий случай сочувствовал отцу. Во всех вопросах, где замешаны интересы семьи, двух мнений быть не могло. Это малыш усвоил с первых шагов – Свеаланд всегда был и будет крепок семейной порукой. Если кто‑то намерен посягнуть на пашни, скотину или людей из клана Северянина, Даг будет с ними биться!
Он глядел на перекаты реки, слушал воду под гнилыми бревнами, гудение натянутых конопляных канатов. Где‑то недалеко, за краем лохматых елей, по деревянному настилу скакало много всадников. Но они не сулили кровь. Даг чуял их грозную силу, но опасности эти невидимые люди не несли.
– Где столько вейцла набрать на такое войско? – Олав недовольно поскреб в бороде. – У моего брата Свейна в хирде есть двое, раньше ходили в дружинниках Торстейна. Ушли от него. Прежде платили мало, к тому же норовили заплатить не германскими динариями, а мелковесными монетками.
– А, это я слыхал, – презрительно сплюнул паромщик. – Конунг повелел в Бирке снова чеканить монету, привезли мастеров из Гамбурга, да только мало веры той монете…
– Зато нынче дружинникам платят больше, чем честным ландбу, – проворчал Сверкер. – Они сытые, от каши нос воротят…
Даг жевал хлеб и изучал мир. Никогда еще он не уезжал так далеко от дома. Вначале тянулись ухоженные поля, затем – семейные погребальные курганы Северян. Потом проехали лесопилку и груды бревен, долго скакали вдоль озера, где холопы тетушки Ингрид смолили лодки. Заночевали в усадьбе Торгольда Черноглазого. У Черноглазого коров и свиней было мало, зато очень много овец, наверное – тысяча овец. Торгольд Черноглазый поставлял на рынки больше всех шерсти и готовой ткани, а его копченую баранину брали в походы все викинги. Утром поднялись рано, перекусили и поехали через лес. Дорога почти кончилась, зато возникла река, и переправа – чрезвычайно интересное место!
Даг слышал разговоры отца со Сверкером и достаточно четко представлял, для чего его взяли с собой. Они ехали к Гриму Большеухому, потому что Сверкеру очень нравилась его дочка Туве. А Туве, когда была «невестой» Фрейра, рассказала отцу о малыше с волчьей меткой на макушке, и всем не терпелось с ним познакомиться. Даг не возражал против знакомства, лишь бы не копались в голове, не трепали за уши и не пытались поднять под мышки. Всех, кто хватал его без спроса, Даг беспощадно лупил руками и ногами и вдобавок кусал. Иногда эффект был не слишком приятный – его роняли в грязь. Но лучше шлепнуться в грязь, чем позволить всяким незнакомцам разглядывать тебя, как ягненка на ярмарке!
– Приедешь на весенний тинг, Северянин? – на прощание спросил паромщик, когда плот причалил.
– Приеду и непременно поддержу тебя, – заявил кузнец. – Мы не позволим конунгу собирать подати для двух армий сразу!
На этой стороне реки, к удивлению Дага, начиналась самая настоящая деревянная дорога! Так вот откуда он слышал грохот копыт! Обструганные доски были прибиты одна к другой очень плотно и уложены в несколько рядов. Очевидно, по мере того, как нижние доски подгнивали в болотистой почве, сверху настилали новые.
Таким образом, у кромки пологого берега, где деревянная «улица» обрывалась, можно было насчитать с десяток слоев. А в ширину на дороге могли разминуться четыре всадника.
– Отсюда хорошая дорога до самой Бирки, – удовлетворенно произнес отец. – Здесь каждый сюсл отвечает за свой кусок, очень умно придумали.
Низкое осеннее солнышко едва выползло над дымным горизонтом, когда Сверкер Северянин круто осадил коня. Следом за братом Олав тоже потеснился к обочине. Хускарлы и трелли послушно рванули следом, заехали в самую грязь. Даг вывернул шею, пытаясь разглядеть тех, кто мешается на дороге. Впрочем, Олав Северянин не слишком испугался, уважение он проявил в последнюю секунду. С коня не соскочил, но слегка поклонился и прижал руку к груди, когда головной всадник со знаменем и блестящим диском на груди проскакал мимо.
Вереница богато украшенных всадников растянулась на дороге. Никогда еще Даг не встречал такого сияющего великолепия. Закрытые шлемы с серебряной и золотой насечкой, со сложной чеканкой и крылышками по сторонам, с острыми гребнями, украшенными пушистыми хвостами зверей. Могучие породистые кони, гораздо лучше, чем кони бонда Северянина, несли прекрасных воинов. На мужчинах развевались багряные плащи с куньим и песцовым подбоем. Обвитые серебряной проволокой мечи висели не на поясах, а по старинке – на золоченых перевязях. Поверх дорогих рубашек позвякивали кольчуги тончайшего арабского плетения…
– Кто это, отец?
Олав не расслышал. Дробно грохотали подковы, выбивая мелкую щепу из деревянных настилов. Вплотную к первому знаменосцу проскакал второй, у того на полосатом бахромчатом стяге виднелись какие‑то символы, но Даг не разбирался в геральдике. В окружении плотного строя мускулистых молодцов проехали двое – наверняка главные, – о чем‑то оживленно беседуя. Даг решил, что эти двое и были самыми важными персонами, раз их со всех сторон окружали. И кто окружал!
Заросшие до бровей викинги в кожаных штанах и меховых безрукавках! Они не носили кольчуг и закрытых шлемов, зато правая рука каждого была от кисти и до плеча укрыта гибкими бронзовыми наручами. Вместо изящных мечей они таскали за седлом тяжелые обоюдоострые секиры, а на крепких шеях – ожерелья из зубов.
– Дьявол… Эйрик снова нанял бьорсьерков, – зашептались рабы Северянина. – Он обещал тингу… нарушил обещание… гнилые времена пришли…
– А ну, заткнитесь, – не повышая голоса, осадил слуг Северянин.
Те примолкли. Двое видных красивых мужчин в глубине строя на мгновение прервали беседу и ответили на приветствие бонда, вскинули вверх правые руки. За группой нелюдимых бородачей‑бьорсьерков потянулись нарядные конные дружинники, по четверо в ряд, в тяжелом вооружении, у каждого – рука на рукояти меча, у каждого – превосходный лук и копье с насаженным лисьим черепом. Один ряд, три, пять… Между рядами проехала телега со сложенным шатром, полевой кухней и запертым железным сундуком. Скоро от кавалькады остался лишь далекий перестук и чужой необычный запах. Даг изо всех сил втягивал в себя воздух, но, к его удивлению, на память приходила только мама Хильда. Это от нее пахло похоже, и то не всегда, а только по праздникам…
Ну конечно же! Так пахли редкие, баснословно дорогие масла и притирания, которые хранились у матери в потайном сундучке! Неужели есть такие мужчины, которые капают себе на волосы и руки сирийские масла?!
– Кто это был? Отец, кто это был?
– Оба стяга, да, ты видел, Сверкер? – обратился Олав к брату.
– Да, брат, они оба тут. Наверняка поскакали в Упсалу.
– Кто это был, папа? – не унимался Даг.
– Значит, паромщик прав, – помрачнел старший Северянин. – С ними больше сотни дренгов. Неслыханно, таскать за собой такую ораву!
– Ты видел, брат? Они наняли норвежских бьорсьерков… Это опасно, брат. Представь, что будет, если такая толпа захочет погостить в твоей усадьбе?
– Медведей я не пустил бы, – мрачно отозвался Северянин. – Их нельзя пускать на порог. Наш братец Свейн Волчья Пасть имел с ними дела на море. Он проклял минуту, когда нанял их для охраны своих кнорров. Где‑то в Бьярме они сцепились со стражниками тамошнего ярла. Свейну потом пришлось платить виру за шестерых убитых…
Даг уже отчаялся получить ответ на свои вопросы, когда отец пришпорил коня:
– Это наш конунг и его сын. Это конунг всего Свеаланда, сынок. Они гостили в чьей‑то усадьбе, теперь, наверное, скачут в Упсалу. Там принесут малую жертву в честь прихода зимы. Затем поедут дальше по стране. Всю зиму они будут пьянствовать по чужим усадьбам, а к весне начнут собирать флот для похода…
– Ты их боишься, папа? – Спустя время Даг спросил о том, что волновало его больше всего.
– Я ничего не боюсь, кроме гнева богов, – сердито ответил кузнец, но мальчишка заметил растерянность в его голосе. Он слишком хорошо знал все оттенки отцовского настроения, чтобы пропустить фальшь. – Я не боюсь конунга, сынок, но… Я боюсь, что‑то неладное творится. Ты еще мал, ты не поймешь.
– Я не мал, мне уже вон сколько лет! – Даг вытянул растопыренную ладошку.
– Хорошо же, слушай, маленький негодяй!.. – Олав пришпорил коня, делая вид, что сердится. Заговорил тихо и быстро, чтобы не могли слышать слуги: – Наши хавдинги копили богатства много лет. Самые богатые и достойные выбирали лучшего и делали его конунгом. Потому они и правят страной. Но не всегда было так, как нынче. В древние времена свободные люди слушали только верхнего жреца из Старой Упсалы. Он смотрел на печень, на огонь, на птиц и говорил, как поступать. Люди слушались его, и в стране повсюду жили в мире. Если на Свеаланд нападал враг, верхнего жреца выбирали господином флота. Он рассылал из Упсалы ратную стрелу во все ланды, и никто не смел выступить против конунга‑жреца. Быстро собирался ледунг на суше и боевые корабли со всех фюльков!..
Но потом пришли се‑конунги, морские воры из Рудена. Они скопили много богатств и не желали делиться с храмом в Упсале. Им не нравилось, что конунг‑жрец советуется с «большими людьми», с самыми могучими бондами. Морские конунги стали уговаривать жрецов Упсалы, что бондам дано слишком много свободы, и это неправильно.
Так было, Даг, в лучшие времена! Мой прадед имел много свободы. Он собирался на войну, когда сам хотел. Когда он получал ратную стрелу, он сам решал, сколько людей оставить на хозяйстве, а сколько – взять с собой.
И сам командовал своими данниками, холопами и малыми людьми. Никто из больших людей не мог его заставить. Сынок, еще мой дед ездил на тинг, тогда на тинге никто не выкрикивал слов, которые не положено произносить мужчинам. Все вели себя достойно и тихо. Никто не мог лишить бонда его земли. Никто не мог отнять наших прав. Мы сами избирали судей в сюсле, жрецов, звонаря, сборщика казны и прочих.
Мой дед говорил конунгу в Упсале все, что хотел, и трижды становился соприсяжником при разборе сложных дел… Мой дед на тинге в Упсале голосовал за конунга своим оружием. Дед Хильды тоже выбирал конунга, как все свободные бонды Свеаланда. Когда конунг повел себя плохо, дед Хильды зарубил его, и все его друзья одобрили это. И так было от начала времен, от правления самого Одина, с той поры как бонды получили землю в этой стране. А нынче грядут дурные перемены, нас хотят сделать холопами…
Кузнец примолк, когда работники догнали его на узкой тропе.
– Кажется, наши могучие бонды боятся сказать на тинге правду? – ехидно спросил у старшего брата Сверкер. – Кажется, никто не замечает, что скоро мы станем лизать зады жрецам, как саксы лижут зад своего кейсара? Или никто не замечает, что сыновья бондов предпочитают теперь не свободный викинг, а службу в хирде?!
– Тише, не при слугах, – одернул брата Олав.
Еще день и еще ночь пробирались Северяне по разбитым дорогам между фермами, пока перед ними вновь не распахнулась широкая голубая гладь.
– Смотри, сын, это озеро Мелар, а на острове – славный город Бирка. Сюда твой дядя Свейн Волчья Пасть привозит свои товары.
До сих пор для Дага слово «город» было ничем, пустым звуком. В лучшем случае он представлял много одинаковых землянок, укрытых торфом, и много лошадей у коновязи. Но действительность превзошла все ожидания. То, что мальчик принял за противоположный берег Мелара, оказалось островом. Почти все свободное пространство острова освоили люди и превратили в колоссальный торговый порт. Вода в озере светилась, это отражались костры на сигнальных маяках. Стражники на башнях поддерживали костры даже днем. Башни маяков располагались через каждые сто шагов вдоль пологого берега. Пространство между ними защищала высокая стена из неровных камней. За стеной угадывались крыши высоких домов, десятки дымков тянулись к небу. Тучи птиц кружили над рыбачьими сетями, сотни лодок подвозили грузы. Из узких протоков, едва не зачерпывая бортами воду, неторопливо выплывали плоскодонные кнорры, под завязку набитые тюками. Слева и справа от себя Даг видел сразу две реки, из обеих тянулись бесконечные караваны торговцев.
– Большие драккары не проходят по мелководью, – объяснил Сверкер. – Твой дядя Свейн, когда идет в Бирку, тоже перегружается на плоскодонки тетушки Ингрид. Она всегда берет с него недорого.
– Мы поплывем в город? – Ноздри Дага раздувались. Он впитывал в себя десятки новых запахов. Что‑то горело, где‑то запекали рыбу, где‑то просыпали пряности. А еще – разливали благовония, ворошили сырые шкуры и, конечно же, ковали металл…
– Мы поплывем с перевозчиками, – Олав указал на длинный плот, сколоченный из цельных сосновых стволов. На плоту стоял шатер с флажком. Возле шатра, у походного медного котелка грелись бородатые мужчины в остроконечных войлочных шапках. – В городе, сын мой, веди себя достойно. Помни – мы не дикие саамы или лапотники‑гауты. Пусть другие поджимают хвост при встрече с ярлом. Мы – свободные бонды, и мы – хозяева этой земли!

Глава семнадцатая

В ней Сверкер ищет лучшие бусы, а Даг постигает основы честной торговли и видит башмак великого аса 

– Здесь два больших острова, и на обоих идет торговля, – пояснял племяннику Сверкер, пока слегка нетрезвые перевозчики гребли по направлению к городским воротам. – Город на острове Хельге называется Сигтуна. Там живут стеклодувы, резчики, сапожники и прочие умельцы. Еще город Сигтуна славится своими черными свинками. Там лучшие черные свинки, и никто не знает секретов, как их откармливают и почему такое вкусное мясо. Еще в Сигтуне исстари гостят конунги, когда ездят по стране. Там самая большая усадьба и зал на сто человек…
– Зато у нас в Бирке – лучшие рынки, – горделиво откликнулся бородач с шестом. – У нас купишь все, что есть на свете! И у нас собираются на праздник лучшие скальды!
Даг во все глаза рассматривал приближавшиеся деревянные пристани. Они казались бесконечными. Фелаги подхватывали лодки, связывали их носами и тащили вдоль причалов до своих законных мест. Оттуда шла разгрузка в телеги или прямо на спины треллей. На многих причалах стояли вешки с флажками, обозначавшими владельца. Приказчики заносили цифры на деревянные оструганные таблички, ставили кресты на растянутой мешковине. Олав попытался найти причал своего родича Свейна, но так и не нашел, махнул рукой.
Мимо полуголый человек волок за собой штук пять нагруженных лодок. К удивлению Дага, мужчина брел по пояс в воде и вовсе не собирался тонуть. Оказалось, что возле острова очень мелко. Многие большие кнорры привязывали к столбам, вбитым в дно довольно далеко от берега, и разгружали их тоже вручную. Рядом с плотом вереницей брели босоногие грузчики, каждый тащил на себе связку моржовых шкур, отдельно сплавляли бивни и прочие неподъемные тяжести.
Плот ткнулся в пристань. Олав Северянин повел свой маленький отряд через высокие распахнутые ворота. Город встретил их гоготом гусей, стуком топоров и пьяными песнями. На длинных шестах у ворот скалились черепа коней и буйволов. Каменная стена, окружавшая жилые кварталы, кое‑где вздымалась на высоту трех человеческих ростов, но на весь город ее не хватило. Восточную границу защищал земляной вал и мощные частоколы. В воздухе витал пепел от горящих костров. Через распахнутые ворота на пристани постоянно въезжали и выезжали телеги, набитые товаром. Грузчики толкали двухколесные тачки и тащили за собой волокуши, благо ровные доски мостовых позволяли обходиться без колес.
Даг прыгал на крепких твердых досках. Он убедился, что нигде не может наступить в грязь, между домами всюду простирались чистые тротуары. Дома стояли впритирку один к другому, длинные, на каменных основаниях, обнесенные высокими заборами. Ворота во дворы днем, видимо, не запирались. К изумлению мальчика, в каждом дворе имелся колодец, а под навесами лежали груды самых занимательных вещей.
– Сверкер, тут сапоги продают – почти по пояс! – закрутили головами хускарлы. – Вот бы нам такие, косить в болотах, а?
– Ого, глядите, тут шлемы с железными лицами!
– Олав, смотри, сколько у менялы золота, можно барана взвесить! – ахнул Сверкер. – Что за длинные штуки он рубит топором?
– Он рубит подсвечники и священные лампы христиан, – засмеялся Северянин. – Саксонцы‑христиане в своих храмах много чего отливают из золота, удобно рубить или перелить на слитки, ха‑ха!
– Ульве, спроси цену на зерно!
– Ага, заодно с той грудастой толстушкой! Скажи – мы берем зерно вместе с ней, гы‑гы‑гы!
– Держитесь вместе, тут легко потеряться, – зычно выкрикнул треллям Олав. Работники с трудом поспевали следом, ведя коней с поклажей в поводу. Сойдя с плота, Сверкер пытался проехать верхом, но ему тут же пришлось спешиться.
В торговых рядах бурлила разношерстная публика. Даг несколько раз отставал, хускарлы хозяина вовремя выхватывали его из толчеи. Он замирал возле мастерских стеклодувов, те колдовали у печей, страшно раздували щеки, крутили длинными палками, а на концах палок рождались бутыли разных цветов и форм. По соседству развели жуткий смрад сапожники. Своим вонючим клеем они промазывали подошвы башмаков из дубленой козьей кожи, прилаживали подошвы, зажимали в тисках и сразу принимались тачать новые заготовки. Молодые подмастерья вырезали из полосок кожи шнурки, кидали в чан с краской. Какой‑то человек демонстрировал толпе модную новинку – его высокие сапоги крепились к шерстяным чулкам с помощью длинных подвязок. К сапожникам стояла целая очередь оптовиков с мешками. Замызганный мальчишка в кожаном фартуке еле успевал взвешивать на весах серебряную мелочь. Даг удивился такому бурному спросу, он привык, что в хозяйстве отца обувь делают сами.
– Эти люди покупают сапоги для дружинников, – объяснил Олав. – Это мы живем по старинке, а другие уже позабыли, как шить обувь. А многие хавдинги не заставляют своих женщин шить одежду. Они набрали столько золота в походах, что покупают все.
– Скоро дойдет до того, что в восточных сюслах прекратят сеять хлеб, – поддакнули хускарлы. – Но они дураки! Богатые становятся жирными и забывают, как держать меч!
– Брат, зайдем к Харальду‑сапожнику, нас просила Хильда, – напомнил Сверкер.
Дагу не слишком понравилась идея завернуть во двор к вонючим обувщикам. Но отец уже свернул под навес, на ходу перебирая в руке серебряную мелочь.
Сапожник Харальд, крепко сбитый, длинноусый, раздавал подзатыльники бестолковым ученикам, но ради старинных знакомых прервал важное занятие и пригласил всех на чистую половину усадьбы.
– Помню, помню, – засмеялся он и вытащил из мешка три пары очень длинных, почти негнущихся сапог. – Твоя жена, Олав, заказывала мне пять пар, но две еще не готовы. Нет подходящей кожи. Эти – самые крепкие, твои внуки будут в них ходить через болото, хе‑хе!
Даг не прислушивался к болтовне взрослых. Его внимание привлек воистину громадный башмак, сшитый из кусков козлиной, коровьей и лосиной кожи. Башмак висел на заборе, прибитый гвоздями. Пожалуй, Даг сумел бы влезть в него целиком!
– Что, понравился башмак? – Харальд‑сапожник подмигнул Северянам. – А ты знаешь, кто шил этот башмак? Его подарил мне сам бог Видар…
От таких слов мальчишка подпрыгнул на месте. Дагом овладело смутное подозрение, что взрослые сговорились и обманывают его, но лица отца и дяди Сверкера оставались серьезны. Конечно же, Даг слышал про бога‑башмачника, но чтобы сам Видар сшил и подарил обувку… нет, представить такое чудо было решительно невозможно!
– Смотри, какая крепкая подошва! – продолжал сапожник, тыкая ножом в великанский башмак. – Такую подошву не прокусит никакой волк! Ты боишься волков, Даг?
– Никого я не боюсь! – подбоченился младший Северянин.
– А ты знаешь, кто такой волк Фенрир? Знаешь, почему волчья порода ненавидит башмачников?
Этого Даг не знал.
– Тогда слушай… – Харальд протянул гостям еще по одной вкусной копченой рыбке. – Волк Фенрир – это самый страшный и сильный зверь во всех мирах. Когда он родился, предсказательницы сразу послали весть богам. Они сказали, что придет день – и волк сожрет их всех!..
Харальд сделал страшные глаза и с рычанием пощелкал зубами, показывая, как Фенрир будет рвать на части великих асов.
– …Тогда Тор выковал прочную цепь, и боги пришли к волку. Они сказали, что хотят лишь проверить его силу. Волк согласился надеть цепь, но легко порвал ее. Тогда боги сделали другую цепь, крепче и толще прежней. Волк снова согласился, чтобы цепь набросили на него, и снова легко разорвал ее… Боги устрашились.
Тогда на помощь пришла Фрейя, супруга мудрого Одина. Она сплела веревку из всех вещей, которые рождает земля, – из волос, растений, жил древесного лыка…
Сапожник зачерпнул ковш воды из бочки, не торопясь, вылил себе в рот. Даг ждал в напряжении. Он уже догадался, что так просто история не закончится!
– Ну так… Ага, пришли боги к волку в третий раз, но он отказался от нового испытания. Тогда бог Тюр предложил волку сделку. Пока будут накидывать веревку, он согласился положить руку в пасть Фенрира… Волк не смог порвать веревку, сплетенную женой Одина, и тогда он откусил руку Тюру! Однако Один, Тор и другие боги успели привязать волка к скале. И сидел бы он у скалы еще тысячи лет, но тут случилась беда. Злой озорник Локи убил омеловым копьем сына Фрейи, красивого Бальдра. За это Локи приковали к скале. Над головой его поселили ядовитых змей, чтобы от их яда он умирал медленно и долго… С тех пор, когда яд падает на лицо Локи, он вздрагивает, и от того дрожит весь мир. Однажды всеведующий Локи содрогнулся так сильно, что земля пошла трещинами. Из трещин выполз вечный змей Ермунганд, он стал жечь всех своим огненным дыханием. Но вместе со змеем вырвался на свободу и волк Фенрир!..
Даг невольно отшатнулся, совсем близко увидав большие желтые зубы башмачника. Мальчику стало стыдно перед старшими, но выяснилось, что отец и хускарлы тоже завороженно слушают страшную историю!
– Волк стал глотать богов, но не сумел сожрать только одного… кого же? – будто позабыв, спросил у гостей сапожник.
– Видара! Видара‑башмачника не смог сожрать! – во всю глотку завопил Даг.
– Верно! – обрадовался рассказчик. – Потому что Видар сшил себе самые крепкие башмаки в мире! Он наступил толстой подошвой на нижнюю челюсть Фенрира, руками уперся в верхнюю и… разорвал волку пасть! Тогда из пасти вышли все, кого проглотил волк… Держи! – Харальд‑сапожник сунул Дагу тяжелые сапоги. – Теперь ты знаешь, почему мое ремесло самое важное! Приезжай ко мне на следующий год, буду тебя учить…
Даг хотел вежливо отказаться. Мальчик хотел сказать, что башмачник из него вряд ли получится, поскольку в его планах стать самым могучим морским конунгом… но дядя Сверкер схватил его за руку и решительно поволок со двора.
В соседнем переулке покупатели выбирали удивительные сосуды из красной, белой и голубой глины. Самые маленькие умещались на ладони ребенка, но встречались и громадины с острым дном и двумя массивными петлями. Такие могли поднять лишь двое крепких мужчин.
– Прошу, прошу, хозяйки, лучшая посуда с Рейна, не бьется и не теряет цвет! – выкрикивал пузатый человек, стриженный под горшок, одетый в длинную белую рубаху с вышивкой и бархатные штаны. Нигде: ни на ферме Северянина, ни во всем Свеаланде – мужчины так смешно не одевались.
В следующем дворе расположились фризы, их столы облепили любопытные горожанки. Даг с удивлением рассматривал городских модниц. В усадьбе Северянина, да и во всем сюсле, так смело не одевались! Многие девушки разгуливали в плиссированных юбках, позади с длинными шлейфами, но зато спереди – с голыми щиколотками! Поверх рубах с пышными рукавами и богатой вышивкой женщины кутались в яркие платки, а на шею ухитрялись надеть по три, а то и по пять рядов бус.
Косы перевивали пестрыми лентами или скручивали смешно и игриво, прямо как конские хвосты! Даг видел, что отец и Сверкер сами с любопытством разглядывают красавиц, но мало с кем решаются поговорить. В присутствии такого количества расфуфыренных модниц братья‑кузнецы даже стали меньше ростом.
Серебро звенело дождем на весах, лощеный продавец в каракуле, с намасленными усами, не успевал отмерять синюю шерсть, гордость и красу фризских островов. На отдельном прилавке те же фризы оптом сдавали перекупщикам сушеную и соленую рыбу, предлагали пробовать понемножку. За забором, на заднем дворе, горами валялись скорлупки от заморских орехов, из них варили краску. Пар от котлов поднимался к небу, птицы и крысы кружили вокруг лакомства. Между собой островитяне общались непонятно, на лающем гортанном языке.
Сверкер уговорил Олава зайти на подворье к византийцам, там он приобрел десять локтей баснословно дорогого шелка и вадамал гобелена с картинами на тему охоты. Дага ткани не интересовали. Открыв рот, он наблюдал за фантастически красивыми людьми. Черноволосые мужчины и женщины оплетали волосы ожерельями, подводили глаза сурьмой, татуировки покрывали их смуглые руки, кольца сверкали на пальцах. Женщины кутались в роскошные ткани, отмеряли сотни локтей шелка, ловко ссыпали монеты в кувшины, улыбались алыми ртами. Их дом вытянулся ввысь на целых три этажа, из открытого окна выглядывала еще одна дивная темнокожая женщина с распущенными волосами. Там же в позолоченной клетке топорщила хохолок и раскачивалась невиданная красно‑синяя птица.
– Что это, папа? Кто это? – замерев от волнения, осведомился Даг.
– Это купцы из Бризанта, из самого богатого города на свете. Его еще называют Милькгардом, или Царем городов. Там один наш родич служит начальником стражи.
– А почему там надо служить? – насупился Даг. Он подумал, что с удовольствием бы забрал себе красно‑синюю птицу с загнутым клювом. А женщину, состоявшую при птице, он подарил бы маме! – Папа, почему мы для них слуги? Разве нельзя пойти в викинг и все у них отнять?
– Эй, Даг, такие слова говори тише! – покачал головой Сверкер. – Византийцев никто не может одолеть, с ними лучше торговать, чем воевать.
– Я их одолею! – топнул ногой Даг. Впрочем, почти сразу забыл о своей угрозе, поскольку за соседними воротами разглядел золотые рукояти кинжалов.
Сверкер показал спутникам свои покупки.
– Хочешь удивить свою Туве? – посмеялся над братом Олав. – Вряд ли ты ее удивишь тряпками. Грим Большеухий – богач, у него в доме полно тряпья. Лучше купи ей… Дьявол, куда подевался этот мальчишка? Даг, где ты?!
Младший Северянин пропал.

Глава восемнадцатая

В которой выясняется, что кузнецам учиться никогда не поздно и что в городе Бирке можно дешево купить треллей 

Даг побрел в соседний двор. Там, на плоских медных сковородах, тлел пахучий пепел, его аромат забивал ноздри. Бритые мужчины в красных шароварах и фесках предлагали волшебные предметы. У покупателей глаза разбегались от обилия диковин. Тут лежали шахматы трех видов, костяные, деревянные и стеклянные, а также еще три вида редких игр. Покачивались зеркала в оправах из дерева и перламутра, висели кривые кинжалы, испещренные незнакомыми значками, а рядом с кинжалами висели высушенные змеи с кошмарными желтыми капюшонами.
Даг, как зачарованный, бродил от одного прилавка к другому. Но в следующем дворе оказалось еще интереснее. Тут велась стройка. Бородатые «зодчие», с ног до головы обляпанные грязью, на скорую руку сколачивали леса, катили по хлипким доскам тачки с камнями, кидали сверху отвесы. Какой‑то парень разрисовывал длинную каменную стену. Он смешивал сразу несколько сухих разноцветных порошков, добавлял в чашку воду, макал кисти, а иногда обходился пальцами.
По мнению Дага, у художника получался весьма симпатичный дракон, и очень большой, локтей пятнадцать в длину. Дальше того места, где он рисовал дракона, стена не была закончена, ее строили прямо на глазах. Десятка два треллей под присмотром надзирателя замешивали раствор, обтесывали ровные камни и укладывали на следующий уровень стены. Ими руководил человек с удивительной внешностью. До того Даг никогда не видел ассирийцев, он замер, точно встретил живого духа. Главный строитель носил шаровары и длинный кафтан. Рядом на столе, заваленном непонятными инструментами, лежал его тюрбан. Длинные волосы и борода мелкими кудряшками закрывали ему плечи и грудь. Выпуклые влажные глаза таращились, как у птицы. В ухе у иноземца сверкало массивное кольцо с гранатом. Его кожа была такого цвета, будто несчастного опаливали на костре.
– Этого великого строителя конунг пригласил из Багдада, – услышал мальчик разговор двух бондов. – Говорят, он стоит конунгу марку серебра ежемесячно!
Даг слегка заплутал. Он хотел вернуться через те же ворота, в которые вошел, но вышел почему‑то в кривой переулок, забитый толпой. Прямо у забора, разгораживавшего два городских поместья, пристроился парикмахер. Перед ним, на высоком табурете, сидели сразу два клиента. Вокруг стояла кучка слегка пьяных молодцов и вслух раздавала советы. Эти парни нисколько не походили на родичей Северянина. Они щеголяли длинными челками и подкрашивали глаза, носили куртки тонкого сукна и длинные ножи, украшенные драгоценными камнями.
Очевидно, из‑под рук парикмахера появлялся стоящий шедевр, потому что горожане хохотали и стучали ногами. На лавке сидел молодой парень, по виду настоящий неженка. Даг подумал, что наверняка этот лежебока никогда не ходил за плугом. Парень носил длинные кудри, хитро заплетенные усы и узкую бородку. Пока парикмахер, высунув язык, брил ему затылок, клиент щеточкой и скребочком обрабатывал себе ногти. Возле него стоял тазик с горячей водой, куда парень поочередно опускал кисти рук…
Даг разглядывал городских франтов со смешанным чувством. Он завидовал их высоким шнурованным ботинкам, их дорогим мехам. Но смелыми и задиристыми эти богачи были только здесь. Папа, и Сверкер, и дядя Свейн – каждый легко бы поколотил эту шайку! Успокоив себя подобным образом, Даг сплюнул и пошел обратно.
Но город оказался гораздо хитрее Черного леса. Слишком одинаковые заборы, одинаковые высокие дома и запутанные переулки. Младший Северянин окончательно заблудился. Он решил снова идти в торговые ряды, где шумели сильнее всего…
Старичок в круглой шапке с кистями расхваливал притирания и одежду из тончайшей, необычной кожи, укрепленной медными бляхами. Старичок легко переходил с понятного языка свеев на свой клокочущий диалект и тут же заговаривал с кем‑то на лающем саксонском. На точных весах крошечными гирьками отмерялись разноцветные пряности из мешков, а шелк струился прозрачный, как вода в ручье…
Тут Даг перевел взгляд на случайного покупателя и остолбенел. Волчья метка на макушке вздрогнула, как случалось уже не раз в случае опасности. Хотя замеченный парнишкой мужчина никакой явной опасности не представлял. Он кутался в невзрачный синий плащ, длинные темные волосы закалывал костяным гребнем. Лица чужака Даг никак не мог рассмотреть, мешал карниз прилавка. Человек терпеливо ждал, пока продавец в тюрбане отвесит свой товар, мял в левой руке войлочную шапку, а правую руку расслабленно держал на гарде меча. Так держал руку наставник Горм, перед тем как молниеносно ударить…
Меч был отменного качества, но явно не местной работы. Это младший сын кузнеца разглядел моментально. Длинную изогнутую гарду завершало шишковидное навершие без всяких признаков серебряного плетения или драгоценных камней. Даг постоянно слышал от отца, что богачи и даже простые дренги заказывают дорогое оружие и после хвалятся друг перед другом…
Этот меч проигрывал в красоте. Зато слегка голубоватый цвет клинка и выбитые на нем руны выдавали искусную работу. Кроме редкого меча, за плечом у незнакомца торчала отполированная рукоять секиры.
В Свеаланде оружие таскали по старинке на перевязи либо – на поясе. Дядя Свейн Волчья Пасть рассказывал ребятам, что за спиной разящую сталь носят германские воины, которые очень уверены в себе…
Даг непроизвольно отметил про себя все эти мелочи, но внимание его было приковано к открытому горлу незнакомца. У того на шее, в вырезе рубахи, висел коготь. Очень похожий на тот, что всегда носил приемный сын Северянина. Мальчишка ринулся в толпу, пытаясь пробиться поближе. Он пролез под телегой, перепрыгнул чьи‑то мешки, втиснулся в щель между двумя старушками… и натолкнулся на острый взгляд человека с когтем.
Коготь наверняка принадлежал тому же зверю, что и амулет Северянина! Даже диковинные руны выглядели похоже…
Но разглядеть как следует Дагу не удалось. Незнакомец двигался со скоростью лесного хищника. Он уже покинул прилавок с пряностями и сворачивал за угол. Даг был уверен, что дома бегает лучше всех мальчишек, поэтому очень удивился, как это человеку с когтем удалось так ловко скрыться. При этом загадочный воин в синем плаще ухитрился заметить слежку. В многоголосой яркой толпе он разглядел мальчишку, который следил за ним не дольше минуты…
Даг подумал, что не всякий охотник способен так чуять опасность. Во всяком случае, дома они с ребятами часто забавлялись, подкрадываясь к отцу или другим взрослым, и очень часто им удавалось остаться незамеченными. Разве что Свейн Волчья Пасть всегда загодя замечал, если кто‑то крадется. И его кормчий Ульме Лишний Зуб, этот тоже «видел спиной». И, пожалуй, старина Горм…
Даг выскочил в те же ворота, что человек в синем плаще. Мальчик решил во что бы то ни стало расспросить о когте. Но за воротами незнакомца и след простыл. Взрослый человек не сумел бы тут притаиться, в переулке между ровных стен. Даг вдруг подумал, что так и не запомнил лица странного чужака…
– Ага, нашелся у сирийцев! А мы тебя ищем! – На плечо Дагу легла ладонь Сверкера. Как всегда, он первым отыскал любопытного племянника. – Они очень странные люди. Пять раз в день молятся своему богу, женщин держат взаперти, а сюда добираются целый год. Их город Дамаскус лежит в краях, где вечное лето…
– Вечное лето? – не поверил Даг. – Разве бывает такое, чтобы вечное лето?
– Вечное лето Всевышний дарует своим верным слугам, – негромко произнес старичок‑сириец.
– Вот ты где! – На арабском подворье появился Олав, решительно ухватил Дага за руку. – Пошли, у нас мало времени!
Даг брыкался, но отец не замедлил хода. Лавируя в густой толпе, они миновали ряды саамов, те торговали рогами оленей, куртками из шкур и всякими лесными поделками. Еще они пели свои протяжные грустные песни, колотили в бубен и дергали струны из оленьих жил.
Даг очень хотел поведать старшим об удивительной встрече, но у них, как всегда, не нашлось времени. Отец пригрозил, что, если Даг еще раз сбежит, искать его больше не будут, навсегда бросят в Бирке!
У Дага мелькало перед глазами. Скот крупный и мелкий, птица и дичь, воск и сало, жир и сукно, холсты и медь, меха и известь – все продавалось и покупалось в этом буйном городе. Шесть видов зерна, редкие коренья, копченое тюленье мясо, озерная и морская рыба – каждый товар находил себе покупателя.
Наконец Северяне выбрались на улицу, где обитали богачи. Мальчишка немного растерялся от обилия высоких, двухэтажных, домов, раскрашенных весело в красный, желтый и лазурный цвета. Помимо цветных полос на заборах и стенах встречался игривый орнамент, повторялись фигурки людей и зверей. Олав сказал, что здешние хозяева ведут крупную торговлю солью, редкими породами дерева и славянскими рабами. Некоторые держат меняльные лавки. Эти ничего не выкрикивали, не заманивали в гости и не держали ворота нараспашку. Они степенно сидели на скамьях и ждали покупателей.
На меховом торжище кузнец встретил знакомого, это был кормчий Свейна по кличке Лишний Зуб. Тот по приказу хозяина покупал у норвежцев большую партию шкурок выдры и бобра. Пока менялись новостями, Даг снова сумел ускользнуть. С восхищением он разглядывал развешанные медвежьи, волчьи и песцовые шкуры. Мертвые звери скалили зубы, Даг трогал их клыки, ощущая, как едва заметно подрагивает метка на макушке.
– Доброго вам дня, – обратился Олав к женщинам, разливавшим из бочек льняное и горчичное масло. – Я ищу квартал кузнецов. Мне нужен Торир Железные Пальцы.
Очевидно, Торира здесь хорошо знали, дорогу указали сразу. Отыскав просторную усадьбу кузнеца, Олав Северянин совместил приятное с полезным – попробовал мечи, заодно обсудил качество железа, найденного в болотах Сконе, и договорился о совместном походе за рудой. Новая руда обещала дать гораздо более крепкое железо. Подручные Торира похвастались, что сам саксонский кейсар пожелал купить такой руды и платит за нее щедрее, чем местные ярлы.
– Почему они такие гладкие? – с плохо скрытой завистью осведомился Олав, ощупывая лезвия ножей и копий. – И секиры тоже… как вам удалось сделать такие широкие лезвия? Они не могут быть такими широкими, они разломятся.
– Ничего не разломится, – из жаркой глубины кузницы выбрался лохматый смеющийся человек, весь в точках окалины. Он обнялся с Северянами, подержал Дага за руку, как равного. – А ты все работаешь с сирийским узором, Олав? Это не годится. Присылай ко мне учеников.
– Вам мало фамильного знака на мечах? – удивился Олав, разглядывая непривычно гладкие лезвия с выбитыми рунами. – Что здесь написано?
– Это «Стремительный», это «Удар коршуна», а это – «Посох валькирии». Каждый меч получает имя. Теперь у нас так принято, как в Хедебю, – самодовольно изрек Торир Железные Пальцы. – Каждый мастер Бирки теперь клеймит свое оружие.
Усадьбы остались позади. Стуча каблуками по сосновым доскам, кузнецы перешли по мостику речку и очутились на кладбище. Таких дивных и богатых склепов на ферме Северянина никогда не строили. Кладбищенские курганы занимали едва ли не половину территории города. Некоторые дымились, словно мертвецы грели себе пищу. Под многими небрежными кучами земли угадывались очертания небольших ладей и даже драккаров. Отец объяснил, что здесь издревле хоронят знатных людей в кораблях, поскольку последний путь предстоит неблизкий… Дальше, к восточному берегу острова, жилые постройки обтекали «город мертвых», оттуда снова слышался детский гомон, женское пение и выкрики пьяных.
– Там «веселые дома», – Олав презрительно сплюнул. – Наш родич Свейн любит такие места, но мы не пойдем…
– Потому что туда на продажу привозят красивых девок, – захихикали хускарлы. – Хозяин, а нас не отпустишь?
– Когда придем в усадьбу к Большеухому, можете проваливать куда хотите, – угрюмо ответил Олав. – Мне нет дела, как вы проведете ночь. Только помните – в «веселых домах» можно остаться и без денег, и без головы!
– Как это «без головы»? – озадачился Даг, с интересом разглядывая длинные низкие строения за кладбищем. Там из дверей шел пар и периодически вываливались пьяные мужчины. – Разве там враги?
– Там не враги, – мрачно хохотнул отец. – Там женщины, они порой хуже врагов… Сверкер, а вот здесь ты купишь подарок для своей девчонки.
Они остановились у крепкого бревенчатого дома с узкими оконцами. С высоких ворот скалились козлиные бородатые головы. Изнутри доносилось заунывное разноголосое пение. Крепкий, стриженный под горшок дядька проводил гостей в полуподвал. Там при свете нефтяных ламп шестеро юношей обрабатывали янтарь, постукивали молоточками, сбивали красочные бусы.
– Есть чистый желтый камень из Бьярмы, – с гордостью похвалялся мастер. – Есть алый камень из страны герулов… есть редкие камни пустыни, в каждом спит бабочка или муравей… Еще есть браслеты и прялки из северной кости и игральные фигуры из свинца…
Сверкер купил янтарное ожерелье и две удивительные броши, инкрустированные золотом. Он кинул на весы три серебряных слитка, на другую чашу хозяин мастерской бережно поставил точные гирьки. Оказалось, почти эртог лишний. Ювелир тщательно прицелился кривыми клещами и с одного маха отщипнул сдачу.
В последнюю очередь Олав завел всех во двор, где жили красильщики. Хильда поручила мужу кое‑что купить по хозяйству, раз он все равно поехал в город. Еще издалека Дагу захотелось зажать нос, такие мерзкие запахи неслись из ворот. Но делать нечего, да и любопытство оказалось сильнее. Хозяйство красильщиков располагалось вплотную к торговым пристаням южного берега. Здесь груды ореховой скорлупы росли выше человеческого роста, поблизости гнили отработанные водоросли, а в бронзовых котлах булькало синее, черное, желтое варево…
Стоило Северянам выйти на улицу, как раздались звонкие частые удары. Прохожие прекратили разговоры, прижались к домам. Посреди узкой улочки быстро шел, почти бежал парень в полосатой шерстяной рубахе, узких штанах и с двумя железными брусками в руках. Именно бруски издавали неприятный звон.
– Здесь рядом – рынок диких треллей, – сказал ювелир. – Погодите, пока их проведут. Могут вырваться и покусать.
– О, я совсем забыл! – Сверкер стукнул себя по лбу. – Брат, я куплю здесь пару треллей, здесь дешевле…
– Зачем нам лишние рты? – удивился Олав.
– Будут строить дом, – нетерпеливо объяснил младший брат. – Когда построю, снова их продам. Прошу тебя, Олав, дай мне денег!
– Ты знаешь закон, – подначивая брата, кузнец стал нарочито медленно рыться в кожаном мешке. – Тебе придется купить двух старых и беззубых…
Даг тоже знал закон. В любом большом хозяйстве только глава семьи распоряжался деньгами. Младшие братья имели право тратить не больше трех марок серебра, а двух сильных мужчин купить на эти деньги было крайне затруднительно…
– Эй, Хаук, Магнус, – Северянин подозвал работников. – Идите с моим братом, помогите ему. Если купите двух треллей, отведите во двор к Гриму Большеухому… Мы тоже туда придем.
– Мудрый поступок, – похвалил ювелир. – Если свежее мясо пригнали викинги, можно взять очень дешево!
Трелли Дага не слишком интересовали. Подумаешь – дикари, у отца их почти дюжина. Зато когда он услышал, что их привезли викинги, то сразу вырвался и метнулся вперед, чтобы ничего не пропустить.
Некоторое время он видел дядю Сверкера, который прямо на ходу яростно торговался с квадратным бородачом. Тот носил медвежью челюсть на своем железном шлеме, на ходу грыз свиную ногу, а на все предложения Северянина только посмеивался.
Сразу чувствовалось, что к свободным викингам в городе Бирке отношение сложное. Даг потом долго расспрашивал отца, но так и не понял – уважают морских охотников или просто боятся? Бирка крепла и процветала много лет за счет торговли, а большинство товаров доставлялось морем. Поэтому ссориться с лихими парнями никто не желал, многие купцы гордились родством с отчаянными херсирами, а те, в свою очередь, охотно вступали в торговые фелаги, надеясь на прибыль от честной торговли.
– Прежде, сын мой, во времена моего деда, было выгодно ходить в викинг, – втолковывал Дагу отец. – Один удачный набег на жирных маркграфов или на меховой караван словенов – и ты богат. Так покупали угодья длиной в три дня пути, на севере так покупали даже ярлства, а треллей просто не считали. Их без счета гнали через Ютландию на юг, к франкам и чернокожим королям…
– Теперь все иначе, – вставил ювелир. – Словены показывают зубы. Эсты, герулы, чудь и прочие дикари платят дань своим ярлам и научились прятаться в лесах. Монахини тоже научились прятаться. Наш ярл говорит – только на юге можно поживиться…
Мостки загрохотали. Диких треллей вели связанными по трое, они рычали и злобно скалили зубы. От немытых тел несло такой вонью, что даже привычные к нечистотам жители Бирки зажимали носы. Первыми прогнали взрослых мужчин, за ними – две дюжины женщин с детьми на руках. Процессия свернула за угол, там на широкой площади торговали живым товаром.
Площадь была разгорожена на несколько участков, треллей набивали внутрь них, а купцы стояли снаружи. Многих молодых женщин раздевали догола, мужчинам насильно открывали рты, изучали зубы, щупали мышцы.
Девочек и мальчиков возраста Дага скупали для восточных гаремов надменные люди с закрытыми лицами. Купцы указывали на детей палками. Их не клеймили. Зато взрослых, тех, кто понравился, отделяли от прочих, выволакивали из загонов и вели к яме с рдеющими углями. Если сделка успешно состоялась, раба валили на землю. Мускулистые парни в толстых рукавицах выбирали из двух десятков железных прутов раскаленное клеймо, прижигали бедняге плечо или спину, присыпали пеплом и передавали новому владельцу.
Викинги, которых так мечтал увидеть Даг, не слишком отличались от дяди Свейна Волчья Пасть и его подручных. Все как на подбор – высокие, длинноволосые, задубевшие и насквозь просоленные морем мужчины. У некоторых не до конца зажили раны, они опирались на плечи товарищей или прыгали на костылях. Некоторые шли подгоняя рабов тычками копий, одновременно обнимая местных продажных красавиц. На головах многих искателей удачи красовались иноземные золоченые шлемы с плюмажами из перьев невиданных птиц, их плечи укрывали плащи убитых ими архонтов.
Двое мужчин кидали на весы менял драгоценности из монастырей, сами расплющивали кубки, выдирали из них сапфиры и топазы, не проверяя, меняли на серебро. За строем викингов торопилась ватага оборванцев, мальчишек и женщин из веселых кварталов. Следом за мальчишками проехали шестеро конных, это были трезвые городские дружинники с бляхами на груди, со знаменем ландрмана и колотушками, какими принято добивать тяжелораненых. Из уст в уста молниеносно летали новости. Вскоре все уже знали, откуда пришли драккары, сколько чужих городов пожгли, сколько треллей захвачено и сколько серебра осядет в Бирке. Менялы потирали руки, торговцы не скрывали своего довольства. Город радостно встречал щедрых победителей. Хохот и песни, жалобные крики и плач, звон монет и заздравные висы – все сливалось в дружный неумолчный рев.
– Вон он, отец! Вот он! – подпрыгивая от радости, Даг указал отцу на троицу в синих плащах.
Только у одного из них на шее действительно красовался коготь, у других в широких вырезах рубашек поблескивали молоточки Тора. Все трое быстро пересекли площадь и свернули в переулок. Они двигались точно ручей, что уверенно прокладывает себе дорогу в траве. Никого не толкали, но словно раздвигали невидимым лезвием.
– Это не свеи, – сразу определил Олав. – Кожа у них темная и волосы…
– О, лучше их не задирать, – со знанием дела сообщил ювелир. – Те викинги с длинными секирами… ходит слух, что они из города Йомса.
– Викинги?! Из Йомса? – Даг навострил уши. Плотная толпа орущих горожан снова заполонила улицу, мешая ему разглядеть трех загадочных чужестранцев.
– Не думал, что они покажутся здесь, – удивился Олав. – Я слышал, что йомсвикинги здорово пощипали флот вашего ярла Эйрика. Я слышал, что наш конунг из‑за этого с ними в ссоре.
– Все быстро меняется, – хихикнул ювелир. – Раньше они грабили наших торговцев. А потом конунг нанял тридцать кораблей из крепости Йомс, чтобы подчинить бунтовщиков на севере…
– Конунгу не хватает ополчения? – хмыкнул Олав.
– Ополченцы не могут воевать на море так, как воюют эти дьяволы, – понизил голос ювелир. – Вы слышали, ярлом у них такой человек – Пальнатоки? Он огромный великан, и никто его не видел, потому что днем и ночью он носит гребенчатый шлем. Когда к ним приходят люди, им приказывают забыть родичей. В Йомс просто так не берут никого, даже если за тебя будет просить родной брат, который давно в дружине. Если ты в бою хоть раз повернешься задом и побежишь – тебя навсегда изгоняют. Если скажешь хоть слово страха – тебя изгоняют с позором. Ты слышал о таких законах, Северянин? Там мстят за всякого как за родного брата и самую малую монету несут в общий сундук. Когда затевается спор, их ярл ждет, а потом говорит последнее слово. И слово это никто уже не оспорит… Слышал ты о таких законах, Северянин?
– Хорошие законы, – согласился Олав. – Наши законы не такие…
– Поэтому конунг нанимает заморскую дружину, но не верит своему лейдунгу, – подхватил ювелир. – В Бирке они занимают два дома на горе. Их тут немного, они ведут себя тихо и не вступают в ссоры, ждут свои драккары из похода. Но лучше их не трогать, будут драться до последнего, это точно!
– А эти откуда, которые привезли рабов? – Кузнец указал на длинную процессию потрепанных, обросших вояк. – Эти из дружины Сигурда Короткая Нога?
– Нет! Это не дружинники се‑конунга, это тоже свободные викинги, – перекрикивая общий гвалт, сообщил ювелир. – Но они совсем не такие, как дренги из Йомса. От этих можно ждать любой свары!
– Ага! Кое‑кто мне знаком! Девять лет назад… вон с тем красавцем мы ходили на фризов… Я думал, он давно погиб! Или обзавелся усадьбой и нарожал детей…
– Это не так просто, – грустно рассмеялся владелец ювелирной мастерской. – Я сам знаю, как трудно променять музыку схватки на мирную дрему. Без голоса меча жить довольно трудно…
– Вот это здорово! – Даг задохнулся от восхищения. – Папа, настоящие викинги из Йомса? Давай их найдем!
– Похоже, сынок, скоро настоящих викингов не останется, – погрустнел Северянин. – На смену храбрости в нашем мире идет хитрость, а серебро побеждает сталь…

Глава девятнадцатая

В котором Даг использует коньки не по назначению, а Сверкер делает не слишком удачное предложение 

Они уже стояли у ворот богатой усадьбы Грима Большеухого. Даг сразу же стал разглядывать уши всех встречающих, надеясь первым опознать хозяина поместья. Грим ждал их на пороге дома. В красивом плаще из белой нежной овчины, в белых кожаных сапожках и с такой сверкающей красивой фибулой на плече, что Дагу сразу захотелось взять ее в руки! Уши у Грима и правда оказались великоваты…
Мужчины спешились, передали коней конюху, тепло поздоровались. Большеухий сразу уставился на самого юного свата.
– Туве рассказала тебе о нашем Даге? – с гордостью спросил Северянин. – Ты тоже поверил, что ребенок напугал бога Фрейра?
– Вероятно, моя дочь решила, что все вы потомки чародеев, – улыбнулся в усы круглый морщинистый Грим. – Но я не верю, что мальчик мог навредить будущему урожаю. Проходите в дом, обогрейтесь!
Пока продолжалась церемония обмена подарками, Даг во все глаза глядел на разряженных, ничем не занятых женщин. До сей поры он не представлял себе, как много богатых людей может запросто бродить по двору и сколько домов может принадлежать одному роду. Грим Большеухий со своими домочадцами занимал втрое больше места, чем семья Северянина. Его мастерские, амбары и склады растянулись вдоль дороги, на самой окраине Бирки. Даг уже не жалел, что покинул город, ведь в усадьбе Большеухого нашлось немало любопытного.
Повсюду воняло кожей, этот противный запах не могли заглушить ни ароматы копченостей, ни пар от свежей медовухи, ни приятный дым от растопленной бани. Мускулистые трелли‑кожемяки трудились над парящими чанами в мастерских, мальчишки забирали у них мокрые кожи, укрепляли на распорках, растягивали по длине и ширине. В соседней мастерской женщины мездровали шкуры, без устали скребли их острыми скребками, поливали черной жидкостью, снова скребли…
Зато на чистой половине усадьбы царило полное довольство. Там по сухим опилкам прохаживались парни в тонких рубахах на пуговицах, подпоясанные пестрыми поясами. Они носили облегающие чулки такого тонкого сукна, что Дагу показалось – бродят с голыми ногами! Парни встречали богато украшенную повозку, в ней с ярмарки прикатили женщины. Льняные плятья рябили золотым плетением, цветным шелком, узором окантовок. У родственниц Грима имелось по нескольку длинных ожерелий, в их наплечных фибулах искрили драгоценные камни. И судя по всему, они наряжались так не только на праздник, как в доме Северянина! Похоже, эти говорливые, красивые женщины вообще не спешили работать!
К такому Даг не привык. Он привык, что работают все, от хозяйки до последней девчонки‑трелли, купленной за полмарки. Тем временем девушки выгрузили покупки и расступились, почтительно пропустив самую важную и серьезную женщину. Наверное, это была жена Грима Большеухого…
Даг на всякий случай изобразил почтительность и поклонился, коротко, но вежливо, как учила его мать. Хозяйка усадьбы была одета удивительно роскошно – в парчовую закрытую тунику, прихваченную золотыми пряжками. На ее шее и запястьях тускло поблескивали тяжеленные ожерелья и браслеты.
– Красивый мальчик, – похвалила хозяйка. – Совсем не похож: на их племя… Ты позволишь мне взглянуть на твою голову, Северянин?
Эта женщина говорила с ним как с равным – учтиво, но с достоинством. Глупо отказывать человеку, который проявляет уважение к твоему роду. И Даг позволил хозяйке осмотреть свою метку.
– Харек Меняла наврал, – уверенно заявила жена Большеухого. – Он вечно врет… Этот мальчик будет опасен… но не сейчас. Он не колдун. Покажешь мне свой знаменитый коготь?
Даг с гордостью развязал тесемки на вороте. Хозяйка усадьбы вгляделась, не притрагиваясь, затем резко поднялась.
– Я точно говорю – он не колдун, но может стать великим воином. Кто видел еще такой оберег? Нет? А я видела… – Потемневшие глаза супруги Большеухого обежали примолкших домочадцев. – Я видела такие когти на ярмарке в Хедебю. Их носили очень опасные люди. Словены из охраны кейсара Мешко. Только они не подчинялись никому…
Хозяйка подарила Дагу костяные коньки. До первого льда еще было далеко, но маленький Северянин немедленно попытался их привязать к сапожкам. Дага окружила ватага взрослых холопов, затем их прогнали задиристые дети из клана Большеухого. Один мальчик стал смеяться над Дагом, за что немедленно получил костяным коньком по пальцам. У Большеухого Грима оказались на редкость тупые родственники. Когда первого раненого увели, два других мальчика подступили к Дагу.
– Волчья лапа! Волчья лапа! – стал кривляться один.
Другой взял трубку из сухого тростника и принялся больно плеваться горошинами. Еще штук пять девиц разного возраста шушукались поблизости, им всем ужасно хотелось потрогать темные волосы найденыша и поглазеть на метку. Взрослые тем временем закончили обмен дарами и зашли в дом. Даг остался во дворе за старшего и решил вести себя солидно. Он просто сделал вид, что не замечает обидных нападок. Насвистывая, он развязал тесемки красивых коньков, положил их рядом, сам уселся на перевернутые сани и предался размышлениям. Как и подобает умному человеку, приехавшему с серьезными намерениями.
Один мальчик устал дразниться, зато другой окончательно обнаглел. Он придвинулся со своей метательной трубкой почти вплотную, и пару раз Даг ощутимо получил острым камешком по затылку. Мальчику было лет восемь, но он не стеснялся обижать младших. Даг немного удивился – у них в доме Хильда лупила племянников по рукам, если они вдвоем набрасывались на одного. Ведь известно, что первейший закон поединка – честная битва один на один! Очевидно, в семействе кожевенников рассуждали иначе. Дагу тут не нравилось, но сказать об этом отцу он не мог. Он не сумел бы описать, что он чует в воздухе – этот невесомый налет зазнайства. Здесь жили богачи!
Девчонки смеялись, Даг ждал, поглаживая пальцем коньки. Другой рукой он незаметно собирал в горсть землю и мелкий песок. Голоса отца и дяди гудели за дверью. Когда бестолковый родич Грима в очередной раз нацелил свою духовую трубку, Даг толкнулся обеими ногами, не вставая, как показывал дядя Свейн Волчья Пасть, – и полетел навстречу обидчику.
Обидчик оказался не только бестолковым, но и достаточно неповоротливым. Пока он раздумывал, дать деру или навешать тумаков этому худосочному зазнайке, костяной конек со всего маху врезался ему в лоб. Даг потянул оружие на себя, отпрыгнул в сторону, и кулак соперника лишь слегка задел его по плечу. Кровь хлынула на лицо и грудь обидчика из рассеченного лба. Тот отбросил тростинку, поднял кулаки и попер напролом.
Маленький Северянин четко сознавал, что против отъевшегося восьмилетнего зубра долго не продержаться. Поэтому он снова поступил так, как учил племянников херсир Свейн, – он стал прыгать вокруг врага и стал бить его всеми запрещенными приемами. Он сыпанул обидчику в глаза песком и снова заехал лезвием конька.
Третьего удара не понадобилось. Прибежали взрослые тетки и под горестные вопли неудачника унесли. За него попытались вступиться другие мальчишки, но избить чужака не успели. На шум выглянула супруга Грима, схватила Дага за руку и утащила в дом. Она усадила младшего свата в самом углу залы, чтобы никому не мешал, и придвинула ему миску с горячей зайчатиной.
Кожевенник Грим как раз подливал братьям Северянам свежей медовухи. На глиняном блюде внесли жареного гуся.
– У нас к тебе важное дело, – Олав откашлялся. Даг хорошо знал, что отец так кашляет, когда сильно волнуется. – Скажи нам, если ты не желаешь иметь с нами серьезных дел. Тогда мне лучше собраться и уехать.
– Ты достойный человек, Олав Северянин. С тобой можно вести серьезные дела.
Так отвечал морщинистый кожевенник, и Дагу понравилась его обстоятельная манера. Он уважал свой род и потому умел уважать чужую семью.
– Дело мое такое, – Олав опять кашлянул. – Как тебе известно, у меня два младших брата, и оба ни в чем мне не уступают. Снорри женат и живет благополучно. Сверкер, мой младший брат, хочет посватать одну из твоих дочерей. Я хочу сказать за него и помочь ему, если будет в том нужда.
– Которую из дочерей?
– Туве.
– Ага, ага, – покивал Грим Большеухий с таким видом, словно услышал нечто удивительное. – Вот так. Значит, Туве. Что ж… Ей пора замуж:, пора. Скажи мне вот что, Северянин. Сколько лет твоему младшему? Девятнадцать, да? Он уже живет отдельным домом?
– В том раньше не было нужды. Ты ведь знал моего отца, Грим. Когда он умер, я стал старшим в усадьбе вместо него. Мои младшие братья не пожелали делить одаль. На свадьбу Снорри мы тратились сообща. Но Снорри не хочет жить отдельно. И Сверкер не хочет. Сверкеру мы уже начали строить свой дом. Думаю, к лету он сможет ввести туда хозяйку.
– Я знаю, Олав, кто был твой отец и кто ты. Тебя уважают далеко. Ты старший сын могучего бонда, и отец твой трижды избирался говорителем закона. Он говорил законы так хорошо, что приходили за советом даже гауты и еты из северных долин. Однако каков твой младший брат?
– Он отважен, мудр, верен слову и дружбе. Он лучше, чем я.
Даг крайне удивился, услышав от отца такие слова. Он даже перестал жевать вкусную заячью лапу. Отец никак не мог быть хуже, чем Сверкер! Сверкер и дерется еще плохо, и кувалдой долго махать не может, и свинью один не режет… Еще Даг удивился, что Сверкер не спорит. Его словно тут и не было!
– Это хорошо, что ты так говоришь, – одобрил бонд. – Хорошо, что вы дружны. Но если я буду согласен и Туве будет согласна, что получит моя дочь? Тебе придется выделить брату жирный кусок! Разве ты нарушишь законы рода и разорвешь отцовские поля?
– Мы уже думали втроем и все решили. За Сверкером мы дадим новый дом, еще он получит двенадцать коров, пятьдесят овец и двадцать свиней. Он получит треть моей доли в торговом фелаге херсира Свейна Акинсона, которого зовут еще Волчья Пасть. Он получит треть доли брата Снорри в торговом фелаге нашей тетки Ингрид и одну из ее канатных мастерских. Мы не станем резать наши угодья. Черный лес останется общим и покосы общими. Мы купим у нашей тетки Ингрид два поля, которые она не засевает пятый год, и купим Сверкеру поля за Лысыми оврагами вплоть до Вересковых полян…
– Это хорошо, – раздул щеки Грим. – Я вижу, что мою дочь хочет взять в дом богатый человек.
Даг крепко задумался в своем углу. По всему выходило, что Сверкер собирался привести в усадьбу еще одну женщину. Гм, неожиданный поворот! Вот отец берет себе наложниц тихих и работящих, и дядя Снорри тоже. Но Сверкер намерен привести Туве, которая ездила в повозке с богом Фрейром, и Даг не слишком одобрял выбор младшего дядьки. Туве вела себя заносчиво и слишком много хохотала. Хотя… с другой стороны, здесь ему подарили коньки, вкусно кормят и вообще… Может, для семьи Северян это выгодный вариант?
Сам того не замечая, Даг всегда собственные интересы ставил позади интересов клана. Так вел себя отец, так вели себя все на ферме Северянина. Так устроен мир! Человек, который все время говорит «я» и думает о себе, останется один! Кто защитит одиночку, кто встанет за него с оружием?
Сверкер отпил из кубка, промокнул жирный рот и в свою очередь обратился к Большеухому:
– Хозяин, мне приятно слышать твои добрые слова. Однако я сам должен сказать, а не прятаться за брата. Мой старший брат говорит обо мне слишком хорошо, это из любви ко мне. И хвалит меня слишком, я не достоин такой похвальбы.
– Наверное, твоему брату виднее, каков ты? – предположил Грим.
– Что ж, наверное, так, – не стал больше спорить Сверкер. Даг уже догадался, что взрослые играли в какую‑то хитрую игру.
– Если ты не против иметь с нами серьезное дело, – снова приступил Олав, – мне хотелось бы сделать тебе подарок.
Он покопался в мешке и выложил на стол витую серебряную гривну с агатовыми подвесками.
– Ого! Красивая вещь, – Грим поднес подарок к свече, оценил переливы камней. – Однако мне не следует принимать у тебя столь дорогой подарок. Тому есть причина, но я хочу, чтобы о ней сказала моя дочь Туве.
– Какова же причина? – потемнел Сверкер.
– Какой бы ни была причина, я назад подарки не беру, – жестко заявил Северянин.
– Пусть скажет сама Туве, – хозяин щелкнул пальцами, подзывая слугу.
Жена Грима до сей поры молча сидела рядом с Дагом, но тут поднялась и забрала подарок себе.
– Грим, мы не можем оскорблять гостей, – сказала она. – Очень дорогая вещь. Спасибо тебе, Олав.
– Гривна стоила мне десять локтей сукна, – небрежно заметил кузнец. – Теперь скажи мне, хозяин, когда мы можем приехать, чтобы выслушать твои условия?
– Для этого вам необязательно уезжать. Условия я обдумал давно, – кожевенник переглянулся с женой. – Моя дочь Туве получит в приданое триста локтей серого овечьего сукна, триста локтей белой тонкой шерсти, пятнадцать эре золотом, также вдвое больше драгоценностей, чем носит сейчас, трех рабынь‑служанок, десять племенных коров и полный сундук женских рукоделий. Но мое условие такое. Дом, в который она войдет, должен увеличить ее состояние не меньше чем на четверть за два года и на треть – за пять лет.
– Это хорошее условие, – признал старший Северянин.
– Я тоже согласен, – нетерпеливо подпрыгнул Сверкер. – Разреши, мы позовем свидетелей и уговоримся о времени свадьбы?
– Это еще не все условия, – спокойно произнес Грим. – На случай, если у моей дочери не будет наследников, муж: ее должен поклясться, что не станет препятствовать разводу. Тогда моя дочь уйдет и заберет с собой всю свою долю и четверть сверху золотом либо серебром.
– И это хорошее условие, – согласился Олав.
Даг прекратил жевать и всерьез задумался о том, откуда берутся дети.
– Теперь мое последнее и главное условие, – продолжал кожевенник. – Я не стану решать за свою дочь, чтобы не накликать беды. Пусть она сама придет и скажет, отчего мне не следовало принимать твой подарок.
Даг услышал, как часто задышал Сверкер Северянин.
Туве пришла в сопровождении сестры и служанки. Она приветливо поздоровалась со всеми, включая Дага. На сей раз она вовсе не показалась мальчику надутой и важной. Туве нарядилась в пышное клетчатое платье с бретельками и нижнюю белую рубаху с вышитыми птицами на рукавах. Массивные браслеты блестели на обеих руках девушки. На шее звенели нити с арабскими монетами.
– Доброго тебе дня, Туве, – вежливо поклонился кузнец. – Ты слышала, зачем мы приехали? Что скажешь?
– Скажу, что твой брат мне нравится.
– Это хорошо. Значит, ты не против нашего сватовства?
– Ко мне сватался Рагнар Пустой Живот, – сказала Туве. – Я сказала ему, что не пойду за того, кто совершает дела, недостойные мужчины.
– Вот оно что, – пробасил кузнец. – Такие слова не легко произносят.
– Что ты сказала ему? Да или нет? – уточнил побледневший Сверкер.
Даг замер, сердце тревожно заколотилось в груди. Всем известно – когда произносятся непроизносимые слова, это хуже чем плюнуть в кого‑то.
– Да, мужчины такие слова не произносят, – согласился Большеухий. – Но Рагнар не стал мстить моей дочери. Он заявил, что она все равно станет его женой. Или наложницей. Он ушел в викинг и обещал вернуться. До того он подрался с Хледвиром Норвежцем и убил его. Это было ночью, но люди видели. Однако Рагнар Пустой Живот не пошел в ближайший дом и не сообщил об убийстве. Не пошел он и во второй дом, хотя закон требует признания. Он сбежал в лес, а родичи Хледвира Норвежца пришли к отцу убийцы…
– К Хареку Меняле? – уточнил старший Северянин. – Эту историю мы слышали, но не слышали о том, что Рагнар сватался к твоей Туве. И что сделал Харек? Заплатил виру за сына?
– Заплатил. Но потом все вышло еще хуже. Рагнар снова кого‑то убил. Он вызвал на бой какого‑то крестьянина, убил его и завладел его домом. Потом он вызвал на бой Сигурда Молочника из Змеиной лощины…
– Об этом хольмганге мы слышали, – пробормотал Сверкер. – Говорили, что Сигурд Молочник оскорбил Рагнара…
– Это неправда, – отрезал Грим. – Это неправда, но подтвердить некому. Рагнару понравилось убивать тех, кто слабее его. Он стал ездить по дальним фюлькам и вызывать на драку неумелых бойцов.
– Мы слышали об этом. Говорят, он убил многих и ни разу не платил виру.
– Он хвалился мне, что завладел так пятью усадьбами, – сказала Туве. – Он говорил, что никогда не будет собирать навоз, как другие. Он говорил, что снарядил три корабля и построит еще три…
– Мы не хотели ссориться с ними, – подала голос мать Туве. – Рагнар набрал себе в хирд висельников. Среди его людей видели Хакона Хитреца и Хакона Недоростка, их давно приговорили к изгнанию…
– Он большой хитрец, как и его отец, – добавил Грим. – Харек меняет любые деньги и любые драгоценности, еще его дед разбогател на этом. Все в их роду зовутся Менялы. Но Рагнар сказал отцу, что не желает состариться в обнимку с весами и гирями. Три года он нанимался в дружину к ландрману, там ему тоже стало скучно. Он уплыл в викинг простым гребцом, а вернулся херсиром. Поговаривают, что он пьет варево бьорсьерков…
– И что ты ответил ему, хозяин?
– Я сказал – пусть решает моя дочь. Туве сказала, что не пойдет в дом Менялы, где уже живут три наложницы. Рагнар посмеялся и сказал, что не отступится.
Его первая жена умерла, потом он брал трех наложниц, но…
– Ему все мало? – подсказал Северянин.
– Харек Меняла – богатый и уважаемый человек, – ушел от прямого ответа Большеухий. – Его сын Рагнар связался с ворами, с теми, кого изгнал тинг. Но закон разрешает хольмганг, закон разрешает победителю забирать имущество и рабов убитого в таком поединке. Рагнар Пустой Живот дрался при свидетелях и победил. Он ходил в викинг и привозил богатые подарки нашему ярлу, говорителю закона и ландрману. Он никого не забыл, поэтому его стали уважать. Если он нарушает законы, то никто не может это доказать…
– Поэтому твоя дочь побоялась сказать ему «нет»? – Олав строго поглядел на притихшую девушку. – Или Рагнар, сын Харека, понравился твоей дочери больше, чем мой брат?
– Он мне не нравится, – быстро произнесла девушка. – Если отец не возражает, я готова стать невестой Сверкера Северянина.
После этого Даг перестал понимать, потому что все разом вскочили, стали пожимать друг другу руки и смеяться. Даг только понял, что Большеухий назначил свадьбу после того, как Сверкер построит свой дом.
– Это и есть твой сын с волчьей меткой? – спросил Большеухий, снова обратив внимание на Дага.
– Да, это он, – подтвердил кузнец. – Разве он тебе чем‑то не нравится?
– Его ведь нашел в море херсир Свейн? – уклонился от ответа кожевенник. – Бабы всякое болтают, Олав. Но я бы на твоем месте не отпускал мальчишку в лес одного.
– Что же болтают в городе? – Северянин медленно наливался гневом. В усадьбе все знали, что разозлить его стоило большого труда, но лучше этого не далать. – Эй, Даг, подойди сюда. Так что же болтают, Грим? – повторил Северянин, и желваки на его щеках забегали в диком танце. – Разве у людей есть что сказать против моих детей?
– Нет, Северянин. Я не слышал, чтобы о твоих домашних говорили плохо. Но Туве слышала кое‑что.
Даг поднял глаза на девушку. Она смотрела прямо на него, очень печально.
– Когда Рагнар Пустой Живот хотел свататься ко мне, он сказал, что в усадьбе Северянина поселился маленький колдун. Он сказал, что мальчишку надо четвертовать или отдать лесным ведьмам.
– Это Харек Меняла, – прошептал Олав. – Эта гадюка вползла в мой дом вместе со свадьбой Фрейра! Но не ему решать, что будет с моим сыном!
– Я думаю, они боятся твоего сына, – сказал Грим. – Почему‑то они его боятся.

Глава двадцатая

В которой Северян пугает удивительный механизм, бонды ставят деньги на жеребцов, а Даг снова говорит правду 

– Я не отпущу вас так скоро, – заявил кожевенник Грим. – Ведь вы поедете на наш праздник?
– Мы даже привели с собой жеребца, – успокоил старший Северянин. – Но надежды у нас мало. Мы не слишком хорошо умеем злить коней.
– Это ничего, – сказал Грим. – Главное, что мы славно повеселимся. Эй, жена, вели приготовить две повозки для наших гостей.
Даг чуть не завопил от радости. Отец вскользь упоминал, что на окраине Бирки проводятся бои жеребцов, но до последнего дня особых надежд на участие в празднике не подавал. А тут такая радость, сам хозяин их повезет, как дорогих родственников. Впрочем, они уже почти и есть родственники, Сверкеру осталось быстренько построить дом…
– Мы поскачем верхом, – заупрямился Сверкер, но хозяин усадьбы проявил неожиданную твердость:
– Вы мои гости, а всякий в Бирке знает, что я уважаю своих гостей. Я прошу вас оставить коней здесь.
Коней оставили, влезли в телеги, позади отдельно поехали женщины. Сразу за воротами усадьбы столкнулись с повозками других уважаемых бондов. Грим Большеухий вежливо раскланивался, знакомил Северянина с теми, кого тот не знал. Впрочем, даже вдали от родного дома кузнеца Олава узнавали многие. Даг с гордостью сидел между отцом и Сверкером, слушал приветствия знатных горожан. Скоро выяснилось, что многим знаком не сам Северянин, а его близкий родственник Свейн Волчья Пасть. Оказалось, что херсира Свейна знали многие за пределами сюсла, и многие ненавязчиво интересовались, нельзя ли пристроить в его торговый фелаг сына или племянника. Олав Северянин отвечал сдержанно и твердо, что за Свейна обещать ничего не может. К счастью, скоро деревянная дорога свернула и назойливые всадники отстали.
Торговый город Бирка закончился внезапно. Длинные деревянные дома, окруженные курятниками и сараями, сменились кучами пепла и горами мусора. Какое‑то время под колесами громыхали остатки мостовых, затем снова показался берег озера, плотно забитый большими и малыми лодками. Лодок было так много, что по ним проложили настилы, а по настилам свободно вышагивали грузчики с мешками. Через каждые сто шагов на берегу торчала башня, сбитая из крепких стволов. На верхушке каждой башни имелся помост, там горел костер, освещая все вокруг. Благодаря этим маячкам, торговые фелаги не прекращали работу даже ночью. Но… повозки Грима свернули в сторону от шумного озерного берега, от бурлящих торговых пристаней, покатили между рядами подгнивших пней к месту праздничных гуляний. Следом в надежде на подачку трусили облезлые псы, слуги Большеухого отгоняли их кнутами.
– Помнишь, Олав, я обещал показать тебе чудо? – хитро улыбнулся кожевенник. – Сейчас мы свернем к реке, и увидишь. Только не болтайте!
Даг вскочил на ноги, но не заметил никакого чуда. Повозки катились под уклон, в тени огромных буков становилось все темнее, впереди громко плескала вода. Обычная грязная дорога, запах дыма, следы всадников и пеших, щепки от порубок. Внезапно впереди забрезжил свет, а шум воды стал намного громче. Казалось, что одновременно сотня хозяек шлепает мокрым бельем о железный лист.
– Кто здесь живет? – спросил Олав.
– Мой свояк. Эй, женщины, ждите нас тут! Олав, слуг тоже оставь, ни к чему им…
Дорогу перегораживало толстое бревно. За бревном виднелся забор, за забором тускло блестела вода. В этом месте река видимо сужалась, и течение резко набирало скорость. Грим послал слугу, тот постучал и негромко поговорил с кем‑то по ту сторону. Ворота медленно открылись. Угрюмые парни оттащили собак.
– Что это?! – в один голос воскликнули Сверкер и Олав.
– Это сделал мой свояк! – Грим Большеухий горделиво пощипал себя за ус, радуясь произведенному эффекту.
Даг смотрел и не мог понять. Такой странной и опасной с виду штуки он еще не встречал.
У самой воды располагались два длинных дома, снаружи обложенных камнем и окруженных высоким забором. Было заметно, что люди здесь живут очень давно, может быть – сотни лет. Крыши у домов заметно прогнулись, заросли травой. Лишь третий дом, построенный на сваях, прямо над водой, выглядел как новенький. И выстроен он был необычно, из цельных круглых стволов сосен. Вдоль длинного пирса покачивалось штук шесть широких лодок, доверху загруженных тяжелыми мешками.
Но самое интересное находилось не в мешках. Над водой нависало и медленно вращалось громадное спаренное колесо. Даг сразу подумал, что такие вполне сгодятся в повозку к самому Тору. Но, приглядевшись, он понял, что таинственное сооружение не способно нести повозку аса. Широкие лопатки черпали воду и опрокидывали ее с другой стороны, колесо медленно вращалось, от этого однообразного движения и происходил бесконечный шлепающий звук. Речная вода с шумом накатывала на сваи, сотнями ручейков стекала с мокрых угловатых ободов, водоросли висели на валу, как спутанные космы речных дев. Мощный вал, на котором держалась конструкция, сквозь дыру уходил во внутренности дома. И там, внутри, тоже что‑то страшно кряхтело, рычало и позвякивало.
Даг принюхался. Он никак не мог определить, чем пахнет. Хотя пахло чем‑то очень знакомым. И повсюду – на траве, на поленнице дров, на лодках – лежал тонкий слой белой пыли.
– Это мой свояк Рольф! – Кожевенник представил розовощекого крепыша в клетчатой рубахе.
– Смотрите сюда, – Рольф поманил гостей к дому на сваях, распахнул скрипучие деревянные ворота. В первый миг мужчины испуганно отпрянули, чем весьма развеселили хозяина. Им показалось, что внутри ворочается связанный дракон и плюется отравленной слюной! Но никакого дракона там не было. Из узкого желоба в мешок неравномерными плевками сыпалась белая пыль.
– Мука?! Великие асы! Это же мука…
– Мука! – ахнул про себя Даг. Ну конечно! Как он мог забыть этот запах! В хозяйстве Северянина имелось штук шесть тяжелых ручных мельниц. Когда кончался обмолот, Хильда ставила к жерновам самых сильных девушек. И все равно им приходилось часто сменяться, на помол уходило несколько дней. К счастью, Северяне выпекали мало хлеба. Обычно Хильда распаривала цельное зерно и добавляла в похлебки и каши…
– Великие асы! Кто крутит этот камень?!
– Крутит река! – засмеялся Грим.
– Это водяная мельница, – самодовольно подкрутил усы Рольф. – Ты знаешь, что мой свояк двенадцать лет прожил в земле франков? Он увидел там мельницу. Мой свояк – умный человек! Он нанял в Париже рисовальщика, тот рисовал долго на сушеных шкурках. Он нарисовал… Это называется меха‑ника! Механику здесь мы построили, хе‑хе! Все над нами смеялись. Особенно все смеялись, когда мельница развалилась. Она разваливалась несколько раз, но потом заработала. И работает хорошо! Она дает муку в четыре раза быстрее, чем четыре рабыни!
Даг с волнением разглядывал громадные дубовые колеса, скрепленные железными скобами. Изнутри мельница походила на… Нет, сравнения он найти не мог. Пожалуй, она походила на голодное урчащее брюхо дракона. Было страшно и в то же время здорово находиться в самом центре страшного живота! Река своим бесконечным журчащим телом наваливалась на ковши, ковши ползли вниз, со скрипом проворачивался могучий шток, толстый, как корабельная мачта. Вместе со штоком, лязгая, прокручивалась ведущая шестерня, за ней рывками крутились две малые, а на самой верхотуре лениво терлись боками каменные диски.
– А когда нам нужно продать муку, зерно перетирают шестеро девок, день и ночь, – восхищенно выговорил Сверкер. – Рольф, как бы нам тоже соорудить такую? Сколько возьмешь за работу?
– Я подумаю… – Мельник озабоченно переглянулся с Большеухим. – Это трудно…
– Эй, Северянин, я обещал показать тебе чудо, – укоризненно покачал головой Грим, – но я не обещал, что продам тебе чародея!
– Да, – сказал Олав. – Извини, мой брат погорячился.
– Я… я… ладно, хорошо, – Сверкер сдержался.
Олав обнял Сверкера за плечи и со смехом потряс.
Обстановка разрядилась.
– Поехали, – Грим махнул слугам, те схватили лошадей под узцы, кое‑как развернули на узком месте повозки. – Поехали, нам пора повеселиться!
Даг в последний раз оглянулся на владения мельника. Тяжелое бревно снова опустилось поперек дороги, захлопнулись ворота, измазанные сверху смолой. Стих прерывистый лай. Очевидно, Рольф снова выпустил псов во двор…
Братья Северяне многозначительно переглянулись.
– Вам нужна быстрая река, – словно прочитал их мысли Грим. – Если у вас в маннгерде нет быстрой реки, вам негде строить мельницу…
Еще час тряски по кочкам – и Даг очутился на краю круглой утоптанной поляны, окруженной крепкими поперечными жердями. За пределами поляны вкусно дымили очаги нескольких землянок, там кушали состоятельные землевладельцы. Под навесами жевали сено лошади и важно бродили вооруженные холопы. Заезжие купцы и горожане попроще сидели и лежали вокруг костров. Даг крутил головой, едва ли не вслух подвывая от обилия и красоты оружия. Кажется, здесь никто не собирался драться, но многие щеголяли раззолоченными мечами и ножами. Зарядил мелкий дождик, но настроения никому не испортил. Люди прибывали и прибывали целыми семействами. Многие вели за собой молодых полудиких жеребцов, никогда не знавших седла. Их разводили по временным стойлам, возле каждого мигом собиралась толпа. Лошадники с важным видом обсуждали стати и боевой задор коней, потихоньку заключали пари, делали первые ставки. Все словно ждали кого‑то…
– Вон Эйрик из Речной Долины, вон семейство Торвальда Лысины, а вон Гунхильда Насмешница… – раскланивался со знакомыми Олав. – Сверкер, гляди, и викинги хавдинга Эйрика Младшего тут… Вроде бы Свейн звал их вместе идти в Бризант?
– Папа, а почему она Насмешница? – заинтересовался Даг.
Подле свежей землянки суетились трелли, закидывали верх еловыми ветвями, укрепляли стены, тащили внутрь котел с вкусно пахнущим мясом. Гунхильда Насмешница, высокая, ладная, сурово покрикивала на мужиков. Рядом с матерью, взявшись за руки, чинно стояли три девочки‑погодки, очень похожие друг на друга. Даг глядел разинув рот. Дочери Гунхильды одевались как настоящие восточные королевы, о которых красиво рассказывал Путята. Они щеголяли в тонких высоких ботиночках и платьях из самого белого льна.
– Когда‑то так звали ее мужа, он был великим викингом, – пояснил Олав, в очередной раз раскланиваясь с кем‑то. – Кстати, Гунхильда Насмешница владеет самым большим лесом и самыми большими полями по эту сторону Ветерна. Два дня нужно идти до ее дальней межи. У нее три дочери, богатых невест она вырастит… – Кузнецы рассмеялись, поглядывая на Дага.
– Мне невесты не нужны, – обиделся Даг. – Я пойду воевать. Женщины только мешают!
Наконец, зрители дождались. Гнусаво пропел рог, со стороны городских валов неспешно показался кортеж: ландрмана. Пузатый Торстейн приехал в сопровождении своих дружинников, знаменосца и лагмана. Лагманом звали того, кто умел судить споры и говорил законы. Даг видел судью впервые. Им оказался высокий мужчина в черном, с крючковатым носом. За его спиной болтался непромокаемый мешок, а кроме того, он повсюду возил с собой обитый медью сундучок. Лагман спешился, поставил сундучок на стол под навесом, извлек оттуда гладкие деревянные таблички, резцы и краску, словно собирался писать. Но ничего не написал, откашлялся и замолчал, с важностью глядя вверх. Под суровым взглядом ландрмана Торстейна праздничная толпа понемногу притихла.
– Хвала прекрасному Фрейру, подарившему нам пашни, кормящему наших коней, – писклявым голосом пропел ландрман. – Хвала прекрасному Фрейру, вдувшему семя в наших кобылиц! – Торстейн поднял кружку с элем. Рядом с хлопком раскупорили целый бочонок.
– Хвала! – единым эхом откликнулась толпа.
– Отдадим нашу долю ванам!
Даг ощутил знакомое тянущее покалывание на макушке. Вроде бы никто не собирался на него нападать и никто явно не угрожал. Просто… слишком много людей, слишком много задорной, бьющей через край энергии. Он оглянулся, убеждаясь, что на поляне собралось столько людей, сколько он не умеет сосчитать. В самом деле, для подсчета не хватило бы пальцев на всех руках и ногах, и даже по нескольку раз. Олав Северянин тоже обернулся. На поляне собралось не меньше пяти сотен азартных игроков.
– Я пью этот славный напиток валькирий за то, чтобы в нашем городе всегда шумели праздники! – выкрикнул ландрман Торстейн. Ответом ему были сотни взметнувшихся кружек и рогов.
– Сегодня будет весело, – поведал раскрасневшийся Грим и залпом осушил свою кружку. – Хорошо, что вы не уехали, посмотрим вместе, как дерется мой рыжий жеребец с лохматиками франков. И на вашего Ручейка посмотрим.
– С лохматиками? – не понял Сверкер.
– Ну точно, лохматые как пастушьи псы, – расхохотался Большеухий. – Их привезли из земли франков, тонкие и лохматые!

Даг следил за тем, что происходило на импровизированной арене. Внутри внешнего круга возвели внутренний круг – в землю воткнули рогатины, навесили на них толстые горизонтальные жерди. С разных сторон в ограду завели по жеребцу, один был пегий, он все время взбрыкивал и скалил зубы, другой, каурый, молча сопел. Тем временем ландрман завершил приветственную речь и дал слово судье.
– Свидетельствую перед всеми вами, что закон состязаний соблюден точно и все правила отбора соблюдены точно, – пробасил лагман, покопавшись в своих магических предметах. – Место для боя обмерено свидетелями.
Вперед выступили четверо степенных свидетелей – все седые и важные мужчины. Они торжественно поклялись, что кони проверены, ни у кого нет ран, тайных либо явных болезней, ни у кого нет шипов на копытах, нарочно подточенных зубов, и никому не давали зелья из мухоморов.
– Свидетельствую перед вами, что все весы проверены нами лично и гири до пол‑эртога выданы из кладовых ландрмана, – заявил говоритель закона. – Всякий, кто пожелает поставить динарии, либо дирхемы, либо иные монеты, может без сомнений обращаться к менялам…
– Это он, Харек, отец Рагнара, – Сверкер толкнул Олава в бок. – Смотри, он здесь.
– Да, старый лис всегда чует поживу.
Даг вытянул шею, пытаясь разглядеть общего врага. Ведь враг любого из членов семьи сразу мог считаться его личным врагом. Если бы Харек Меняла попробовал только подойти к ним, если бы он только осмелился задеть Сверкера или отца… уж тогда Даг показал бы всем, каков он в деле! Ведь никто, кроме рабов‑словенов, не знал, что Путята сделал для маленького Северянина острый кривой ножик и прикрепил изнутри к голенищу специальный кармашек для ножа. Эх, если бы только подлец Меняла попробовал подойти!..
Но Харек Меняла не собирался покидать свое место. Вероятнее всего, он давно заметил братьев‑кузнецов в компании с Большеухим и Туве, но не подал виду. Сообща со своим напарником, он орудовал под навесом. Вдвоем они достали из ящика и отрегулировали точные весы. На цепях повисли круглые чаши, между чаш едва заметно покачивалось высокое коромысло – две птичьи головы уставились друг на друга, соприкасаясь клювами. Харек был одет в красивый красный плащ и рубаху с косым воротом, а длинные белые волосы заправил под шелковую ленту.
– Готово, – кивнул он лагману.
– Готово, – доложили другие менялы.
– Готово, – кивнул лагман толстяку Торстейну.
– В круге – Счастливый и Шмель! – громогласно объявил ландрман. – Я спрашиваю свидетелей, как будет проходить бой, – до первой крови, до трех падений или до полной победы?
Свидетели обернулись к хозяевам бойцовых коней. Хозяин каурого выступал за бой до первой крови, но самонадеянный хозяин Шмеля заявил, что хочет драться до полной победы. Свидетели переглянулись, хозяин каурого побледнел, но смолчал. «До полной победы» необязательно означало смерть одного из участников. Вполне достаточно было перелома ноги или иной травмы, после которой сражение становилось невозможным. Но после такой травмы коня часто приходилось добивать…
– Ты можешь отказаться от этого боя, – сказал владельцу Счастливого лагман. – По закону, ты будешь проигравшим в этом поединке, но, если и другой соперник Шмеля откажется драться до полной победы, ты получишь половину доли от его проигрыша.
– Чтобы все обзывали Харальда Добряка трусом? – фыркнул хозяин тихого жеребца. – Ну уж нет! Пусть мой Счастливый погибнет, но трусами нас никто не назовет!
Ландрман Торстейн, представитель власти конунга в славном городе Бирке, взмахнул рукой, подавая знак трубачу. Вторично гнусным голосом пропел рог, и бои начались. На маленького, но злобного жеребчика поставили вдвое больше денег, чем на каурого молчуна. Харек Меняла быстро произвел подсчет, посовещался с судьей и выкрикнул условия поединка. По всему выходило, что зрители склонялись к победе пегого задиры. Его хозяин, белобрысый парень в заячьей безрукавке, с довольным видом прохаживался вдоль ограды. Двое конюхов с трудом сдерживали горячего Шмеля.
– Тот тихий – побьет Шмеля, – неожиданно для всех заявил Даг.
– Почему ты так решил, сынок? – нагнулся к мальчику кузнец.
– Он сильнее… – Даг задумался, подбирая слова: – Папа, он сильнее внутри.
– Я тоже думаю, победит каурый, – тихонько прошептал брату Сверкер. – Он тяжелее и удар у него опаснее.
– Поставишь пару эре? – так же тихо спросил Олав.
– Я к Хареку даже подходить не желаю, – процедил младший кузнец. Потом он оглянулся и нарочно помахал Туве, кутавшейся в плащ на соседней повозке. Туве помахала ему в ответ и засмеялась. Вместе с ней захихикали другие девушки. Видимо, новости в этих краях разносились быстро. Многим стало известно о сватовстве. Харек Меняла на секунду оторвался от своих весов и сквозь изгороди тяжело поглядел на веселящуюся молодежь.
– Ты скалишь зубы, точно довольный жеребец, – тихо заметил Олав. – Он и так понял, зачем мы здесь. Ты нарочно злишь его?
– Мне наплевать, что он понял. Я хочу увидеть рожу его сыночка.
– Здесь много глаз и ушей, – вполголоса произнес Олав. – Не сомневайся, Рагнар Пустой Живот узнает обо всем, и очень скоро. Его здесь нет только потому, что его заждалась виселица. Он боится лагмана.
В этот миг конюхи отпустили жеребцов и подтолкнули навстречу друг к другу. Пегий моментально стал лягаться. Он повернулся к противнику задом и так высоко стал взбрыкивать копытами, что казалось – стоит на двух передних ногах. Он рассек Счастливому морду до крови в двух местах и почти наверняка сломал ребро. Каурый вначале отступил, растерявшись перед таким натиском, но его стали колоть копьями из‑за ограды.
– Давай, бей, нападай! – заорали конюхи.
Тут Шмель сделал ошибку. Он укусил врага в плечо, буквально вырвав тому кусок мяса, но вовремя не отскочил. Зрители взвыли. Счастливый неожиданно рассвирепел и перешел в наступление. Он встал на дыбы и передними копытами обрушился на врага. Тот ненадолго потерял сознание. Свалился на землю, покрутил головой, лишь после этого поднялся. Но Счастливый не дал ему спокойно встать.
Он уже развернулся и на сей раз ударил задними ногами. Одной ногой он угодил противнику прямо в губы, кровь хлынула, смешиваясь с дождем. Пегий заржал испуганно, попятился в сторону, но его соперник не унимался. Он молотил и молотил тяжелыми копытами. Комья земли летели на гогочущих зрителей, конюхи колотили копьями по ограде, крестьяне свистели, женщины громким визгом подзадоривали коней. Все три дочери Гунхильды свистели, заложив пальцы в рот, как заправские морские разбойники.
– Дай ему! Прибей его! – Толстые степенные бонды высыпали из землянок, позабыв про возраст.
Даг сам не заметил, что почти охрип от крика. Он вопил и подпрыгивал в телеге вместе со Сверкером, пугая мирно жевавших лошадей. Лошадей кучер Грима нарочно развернул задом к арене, чтобы они не слишком волновались. Но они все равно задергались, особенно когда бойцы на арене стали непрерывно ржать.
– Я говорил, что этот тихоня тяжелее! – возбужденно выкрикивал Сверкер. – Я говорил, что он победит!
Оба противника упали по разу, оба перемазались в земле и крови. Но стоило им случайно приблизиться к ограде, как конюхи принимались тыкать их острыми пиками. Снова и снова жеребцам приходилось сталкиваться на узком пространстве. Каурый был гораздо выносливее, он буквально калечил своего соперника. Владелец Шмеля в панике метался за столбами ограды, но ничего не мог предпринять. Правом прервать поединок обладал ландрман или судья, да и то – в случае несоблюдения правил.
– Значит, не зря я поставил на него пять эре, – довольно рассмеялся Грим. – Видать, у тебя счастливая рука, Даг Северянин, я рад этому.
Счастливый непрерывными атаками затолкал противника в угол. Пегий конек, растерявший всю отвагу, в ужасе отворачивался, прятал от страшных ударов голову. Наконец, ландрман посовещался со свидетелями и дал отмашку. Конюхи выскочили с копьями и факелами, развели жеребцов, накинули им на головы мешки. Пегий едва мог ходить, он забился в угол и трясся. Задняя нога у него была сломана. Впрочем, победитель выглядел ненамного лучше.
– Победа Счастливого! – объявил лагман. Харек Меняла попытался скорчить улыбку, но кислая мина его выдала. Скорее всего, он сам поставил на проигравшего.
– Смотрите‑ка, мальчишка угадал, – рассмеялась Туве. Оказывается, она только делала вид, что равнодушна к разговорам мужчин, а сама все время прислушивалась.
– Папа, если ты отдашь им нашего Ручейка, ему сломают ноги и шею, – быстро сказал Даг. Его зубы внезапно начали стучать, хотя в толстой шерстяной куртке было вовсе не холодно.
– Сломают шею? – присвистнул Сверкер. Мужчины переглянулись. Олав задумчиво покачал головой.
– Никто ему ничего не сломает. Ручеек – очень сильный и злой…
– Ты даже не видел, с кем он будет драться, – укоряюще заметил Сверкер.
– Я слышу его, он слабый… – возразил Даг.
– Сынок, мы привезли Ручейка, чтобы повеселиться, – решительно оборвал сына Северянин. – Не хочу, чтобы его затоптали, но драться он будет.
– Я поставлю на него эре серебра, – отважно заявил Сверкер.
– Жаль, его могут убить, – только и сказал Даг.
– А что, Северянин, твой сын может угадать всех, кто победит? – спросил невзрачный рябой крестьянин, все время отиравшийся поблизости. – В таком случае тебе лучше поскорее увезти его отсюда…

Глава двадцать первая

В котором Даг делает слишком много верных догадок и страдает от женского коварства 

– Следующая пара, – провозгласил лагман. – Лохматик и Волкодав!
Молодые парни подхватили жердины, арена стала чуть меньше. Трелли откупорили второй бочонок с элем. По кругу передавали полный рог. Первые ряды зрителей расходились и расшумелись не на шутку. К лагману потянулась очередь из желающих сделать ставки. Впрочем, многие обходились без взвешиваний и без коллективной игры. Они заключали пари между собой. Самые крупные пари затевались с владельцами коней. Кое‑где уже выясняли отношения с помощью кулаков. Городские стражники зорко следили, чтобы не возникало драк, объезжали поляну верхом, с веревками и оружием наготове.
Когда между собой схватились двое пьяных, долго кататься по земле им не позволили. Мигом прискакали дружинники, спешились и огрели обоих нарушителей деревянными колотушками по голове. Оглушенных драчунов связали, окатили водой и оттащили в кусты, чтобы пришли в себя. Даг вспомнил рассказы дяди Свейна – так орудуют те, кому поручено собирать оружие после битвы. Гасильщики идут за войском, добивают тяжелораненых именно такими молотками, затем снимают железо и бронзу…
Но сейчас Даг ничего не слышал и не видел, его снова целиком захватило упоительное зрелище битвы.
Волкодава выставили местные богатые лошадники. Их жеребец, судя по шрамам, побывал во многих боях. Когда его вывели из стойла, трое крепких рабов еле с ним справлялись. Даже со связанными ногами он ухитрялся лягаться и норовил всех покусать. На черных лоснящихся боках Волкодава красной краской нарисовали ребра, а на морде – страшные круги. В полумраке он походил на волшебного коня, на самого восьминогого Слейпнира!
Даг впервые видел такого мощного, черного, как ночь, и свирепого коня. В хозяйстве Северянина почти все лошади вели себя смирно. Даже Ручеек, которого нарочно растили для драки, на своих не кидался. Наверняка хозяева Волкодава воспитывали своего подопечного особым образом. Харек Меняла старательно делал равнодушную физиономию, когда ему на весы понесли серебро.
– Наверняка этот Волкодав тут многим выбил зубы, – рассудил Олав. – Он сильнее того лохматого недомерка!
Даг открыл рот, чтобы возразить отцу и… снова закрыл. Он не мог объяснить отцу и прочим, откуда приходят странные ощущения. Да, будущего противника Ручейку еще не назначили, но сам жеребчик был трусоват и слабоват. Если бы отец спросил, Даг сумел бы рассказать такое почти о каждом из живых существ с фермы Северянина. Разгадать чужаков – немного сложнее, но и их нетрудно почувствовать, если очень постараться.
Вот Калас – ни за что не уступит в драке, а Тролль и Барсук, хоть и огромные зубастые псы, но трусливы! С людьми примерно так же, размышлял Даг. Самый крепкий человек, которого он знал, – это Свейн Волчья Пасть. Зато этот противный Харек Меняла, хоть сам и не воин, но страшно хитер и злопамятен…
– Клянусь вороном Одина, этот старый пройдоха Харек что‑то затеял, – пробурчал Сверкер. Как и Даг, он ничего не видел и не слышал, смотрел только на утоптанную арену.
– Там не только Харек, – возразил Грим.
Действительно, ставками занимался не только Меняла. Еще как минимум трое. Но заезжие торговцы и хуторяне не спешили нести к лагману монеты. Гораздо больше можно заработать, если биться об заклад сразу против владельца коня. Хотя при таком раскладе и теряешь гораздо больше! Можно спустить все, что заработал на продажах в городе…
– Что скажешь, сынок? – тихо спросил Олав.
И Даг сразу понял отца:
– Он злой, но… тот сильнее.
Кузнец больше не спрашивал, как его маленький упрямый найденыш находит эти верные ответы. Ведь угадывал же он всегда, в какой стороне находится дом, даже если сестры уводили его далеко в черничник. И где находится солнце, почти всегда угадывал верно, невзирая на самые густые тучи.
Когда подвыпившие зрители разглядели Лохматика, по поляне пронесся одновременно вздох разочарования и ехидный смешок. Лохматик стоил своего имени. Издалека он походил на очень рослого, но тонкого в кости барашка. Таких лошадей в хозяйствах не держали. Олав Северянин сразу угадал, что эту породу нарочно выводили под всадников. Пахать на длинноногом узкогрудом жеребце никто бы не взялся. Возить на нем тяжести тоже проблема. Зато скакать через заборы, переносить легких лучников через реки и холмы – вот задача по силам!
– Кто его выставил? – Бонды оборачивались, спрашивали друг у друга, пожимали плечами.
– Да вон они, хозяева, – как всегда, самые зоркие глаза оказались у Сверкера.
Он указал на группу высоких мужчин, державшихся особняком. Они жарили на вертеле кабанчика, но никого не приглашали в свой круг. И вместо того чтобы вырыть на три дня праздников привычную землянку, растянули между соснами шатер.
– Кто это? – удивились хускарлы Северянина.
– Это… это викинги из Йомса, – не слишком охотно ответил Грим Большеухий. – Они гостят тут второй месяц, их пригласил Эйрик Младший. Часть из них ушла в поход на север. Там кое‑кто отказался платить конунгу виру… Опасные люди, очень опасные. Привезли с собой много китового жира и кожи, очень много. Но наверняка по пути ограбили кого‑то. И коней привезли. Коней тоже наверняка украли. Северянин, ты встречал когда‑нибудь таких высоких коней? В холке четыре локтя, а из гривы можно плести косы. Говорят, их привезли из самого Парижа и хотят здесь расплодить новую породу. Очень быстрые кони, но нежные…
– Я слышал о таких, – кивнул Олав. – Мне один хавдинг заказывал длинные мечи, почти такие длинные, как копья.
– Слушай, Северянин, мне плевать на пять эре серебра, – хохотнул Грим, – но посмотри на Волкодава, это настоящий бык! Разве этот лохматый слабачок устоит?
Внимание Дага теперь было приковано к йомским викингам. Столь занятных гостей на здешнем празднике Даг еще не встречал. Их старший, высокий длиннолицый мужчина, носил две льняные рубахи, одна на другую, и узкие штаны из тонкой кожи, расклешенные понизу. Поверх рубахи его укрывала клетчатая туника, украшенная плетеной тесьмой и бронзовыми пряжками. Ярл, или кто он был, небрежно опирался на крестовину меча. В длинную наборную рукоять были вставлены драгоценные камни. Такой длинный меч отец ковал лишь однажды и сам с трудом замахивался им. Вождя окружали шестеро воинов, одетых в куртки, прошитые медной нитью и отороченные мехом. Они не расставались с оружием, напряженно и хмуро поглядывали на всех, кто проходил рядом. Но человека с когтем среди них Даг не приметил.
– Лохматик победит, – уверенно сообщил окружающим младший Северянин.
– Чтоб мне… откуда ты знаешь, приятель? – не выдержал кожевенник Грим.
– Знаю – и все тут, – уперся Даг. – Он сильнее внутри, вот так.
Олав засмеялся, подозвал одного из своих хускарлов, отсыпал тому в мешочек серебра:
– Ступай к хозяину Волкодава, поставь против них. Только к менялам не ходи, поставишь все прямо против него, понял?
– Эх, хозяин, да тут с марку серебра, если не больше, – работник осторожно взвесил мешок на ладони.
– Ты что, о моем серебре печешься? – повысил голос кузнец.
– Эй, и я ставлю пять эре на Лохматика! – перекрыв вопли крестьян, объявил Большеухий.
Его слуга подхватил деньги, бегом отнес к столу лагмана. Следом за Гримом еще несколько человек из свиты кожевенника решились поставить на тонконогого коня.
– Это последний взнос, больше не принимаем! – распорядился законоговоритель.
Напротив хозяина Волкодава выросла целая гора серебряных монет, обрезков и слитков. Он жмурился, уверенный в скорой победе.
Волкодаву перерезали веревки на ногах, но бой начался не сразу. Жеребцы кружили в тесном кругу арены, отфыркивались, били в землю копытами.
– Давай, бей его! – принялись орать торговцы, раскупорив очередную бочку эля.
Конюхи с пиками принялись за дело. Рискуя жизнью, под жердями пролез полуголый человек с длинной деревянной пикой. Он принялся поочередно колотить жеребцов этой пикой по мордам, когда они поворачивались друг к другу.
– Бей его, бей! – орал вместе со всеми Даг. – Убей его! Покажи ему!
Ему совсем не было жалко животных, и он бы очень удивился, если бы кто‑то заговорил о жалости. В хозяйстве сильного бонда Олава Северянина ни одно живое существо не держали за красивые глаза и нежную шерстку. Даже кошки – и те были обязаны давить крыс и мышей! Если коня специально натаскивают на драку, значит, так удобно людям. Ведь не зря мудрый Один подчинил всех прочих тварей человеку!..
Волкодав перешел в наступление. Несколько раз он бросался на врага, кусал его и отскакивал назад. У Лохматика уже в трех местах шла кровь, его грива свалялась в грязный ком, ноги вязли в грязи. Дождь моросил сильнее, копыта коней стали разъезжаться в мокрой глине.
Никто не заметил, как это случилось. Жеребцы кинулись друг на друга одновременно, оба задрали задние ноги. Раздался стук копыт, сухой хруст и снова стук. Волкодав бил отчаянно, но неточно. Он не заметил, что противник сдвинулся в сторону, легко и грациозно, точно олень. Лохматик отпрыгнул и с бешеной силой заработал тонкими красивыми ногами. Он был выше, потому его копыта легко достали до головы Волкодава. Секунду спустя Волкодав истошно заржал и зашатался.
Толпа ахнула в едином порыве. У Волкодава вытек глаз. Затем кровь ударила фонтаном из проломленного черепа. Бой завершился. Присмиревший работник Олава принес хозяину в два раза больше серебра. У столов менял возникла заминка, там дружки Харека не спешили расставаться с деньгами. Длиннолицый йомский ярл собственноручно вытирал кровь своему коню и прикладывал к ранам травяные компрессы. Лохматик взбрыкивал и мочился от возбуждения. Судья что‑то выкрикивал, но в общем гвалте его никто не слышал. Наконец, ремесленники и купцы притихли.
– Следующие… Ворон и Храбрец! Кто считает, что Ворон сильнее, несите свои монеты!..
– Э‑э‑э… как думаешь, чья возьмет на сей раз? – с деланым безразличием поинтересовался Грим.
– Да, да, кто же победит? – оживились женщины из клана Большеухого.
– Сынок, как думаешь? – Северянину все меньше нравилась эта игра, но он не стал перечить будущей родне.
Даг вгляделся в новых претендентов. У него все сильнее болела голова, и вообще – внезапно захотелось поскорее уйти отсюда. Мальчику показалось, что с дальнего конца поляны кто‑то внимательно его рассматривает. Не Харек Меняла и уж явно не норвежцы. Незнакомый недруг прятался где‑то в тени.
– Храбрец побьет Ворона, – предположил Даг.
– Вот так новость! – удивилась Туве. – Я знаю хозяев Ворона. Могу поспорить с ним на пару эре!
– Папа, у меня голова болит, – Даг схватился за виски.
– Окатись холодной водой, – посоветовал Олав. Ему уже стало не до сына, кони как раз схлестнулись.
Храбрец очень быстро загнал Ворона в угол загона и забил бы там до смерти, если бы не вмешались конюхи. В следующих четырех поединках Даг ошибся один раз. Противники слишком походили друг на друга и напором, и статью.
– Твой парень и правда… – Большеухий замялся, его красная физиономия покраснела еще больше. – Не прими мои слова за оскорбление, Северянин. Но твой парень – точно из чародейской породы…
Откуда‑то прибежал мальчишка, посланный Гримом. Он выяснил, что Ручеек Олава Северянина будет драться в седьмой паре с Громом. Грома привела Гунхильда Насмешница, богатая вдова и мать трех белокурых дочерей.
– Северянин, так ты выставишь своего жеребчика или нет? Отменишь бой только потому, что тебе отсоветовал твой сын? – поразился Большеухий.
– Да, я привык ему доверять, – Олав взъерошил Дагу его темные жесткие волосы. – Но и трусить нам не к лицу.
– Папа, можно я погляжу на коней? – не дожидаясь разрешения, Даг решительно полез через борт повозки.
– Ступай, погляди, – рассеяно ответил кузнец. Даг прошмыгнул между конюхами, обежал вокруг костра, на котором жарилась туша кабанчика, и достиг загонов. Многие жеребцы вели себя неспокойно, пытались кусать людей и друг друга, раскачивали свои клети. Даг добрался до Ручейка, погладил его влажную морду. Ничего не изменилось, Ручеек не стал сильнее и храбрее.
– Ты боишься? – спросил его Даг. – Мне тоже плохо. Кто‑то плохой за мной следит…
Ручеек только вздохнул. Тогда Даг отправился на поиски Грома. Вороного трехлетнего красавца как раз подкармливала одна из дочерей Гунхильды, белобрысая, заносчивая и очень красивая. Юный Северянин сперва обрадовался знакомству, но очень скоро об этом пожалел.
– А я знаю, кто ты, – фыркнула девочка. – Ты помечен волком. А наш Гром побьет вашего, вот так! Что ты уставился на меня, как филин? Гром побьет вашего, а затем побьет всех прочих! Он самый сильный, а вы – слабаки!
И она показала Дагу язык. Дагу стало очень обидно. Тем более обидно, что говорила она правду. Мальчик издалека уловил яростную ауру, исходящую от животного. Гром побеждал раньше, должен был победить и сегодня. Маленький Северянин горестно вздохнул и отвернулся. Еще немного – и он бы вернулся к отцу, но тут в разговор вмешалась еще одна девчонка. Вторая белокурая сестра из клана Насмешниц прибежала из толпы и сразу закричала:
– Фу, фу, как воняет! Сигрид, с кем ты болтаешь? С глупым волчонком? Это ты кусаешься за горло, как щенок? Только щенки кусаются, потому что у них нет рук…
– Я не кусаюсь.
– А вот и кусаешься. Мне говорили девочки с фермы старушки Ингрид, а им говорила твоя сестра. Кусаешься за горло! А воняет от тебя волком. И нечего крутиться возле нашего коня!
– Я не кручусь, – возразил мальчик. – Я только хотел его попросить, чтобы он не убивал Ручейка…
– Ага! Ты хотел заколдовать нашего Грома?
Дагу стало очень обидно, что его так несправедливо обвиняют. Но переубедить крикливых врунишек он не мог.
– Мы всем расскажем, что ты колдун и оборотень, – они прыгали вокруг мальчика, показывали языки и смеялись.
Дальше произошло то, чего никто не ожидал, включая самого Дага.
Произошло то, что едва не стоило младшему Северянину жизни.

Глава двадцать вторая

В которой немалую роль играет коготь, а затем в разговор вступают ножи 

Мальчик развернулся к стойлу, просунул руки сквозь ограду и коснулся теплого бока Грома. Гром вздрогнул и шарахнулся, плечом сломав ясли, овес посыпался на землю. Девицы взвизгнули, прижались друг к дружке, но, впрочем, тут же перешли в наступление. Они стали наседать на Дага, выставив вперед острые коготки. Младшей, как и Северянину, было около шести лет, зато вторая выглядела гораздо старше, к тому же вооружилась палкой.
– Мы скажем конюху, он тебе оторвет голову!
– Да, отрубит, как гусенку!
У Дага во рту стало кисло, в ушах сильно зашумело. Он нагнулся и выплюнул кровь. Гром метался и страшно вращал глазами.
– Мама, мама, он колдун! Колдун хочет уморить нашего Грома! – Насмешницы наперегонки кинулись к матери.
Возможно, Дагу просто не повезло. В любой другой день никто бы не обратил на крики детей внимания: дерутся, шалят – и пусть себе! Чем больше озоруют дети, тем более смелыми и гордыми они вырастут! Но в день боев многие селяне были настроены слишком серьезно. Они заранее вознесли жертвы богам, уговаривали их послать победу любимцам, они слишком долго готовили жеребцов к драке, чтобы потерпеть самый слабый намек на враждебное колдовство.
Вокруг Дага мигом собралась группка сердитых конюхов, прочих слуг и свободных нищих попрошаек. Многие с трудом держались на ногах.
– Эй, чей этот злой мальчишка? Он что‑то подсыпал Грому?
– Это подкидыш чародеев? Слыхали, его в колыбели пометила волчица…
– Подпалить бы его! И как только в семье терпят?
– Смотрите, что он сделал с конем?
Гром тем временем все никак не мог успокоиться. Кося налитым глазом, метался по загону, обдирал бока, затаптывал овес. Даг беспомощно оглядывался, но как назло никто из родичей его не слышал и не видел. Начался очередной поединок, зрителей всецело поглотило зрелище.
– Любое волшебство запрещено! – расталкивая народ, в круг ворвался пузатый помощник распорядителя. Скорее всего, его никто не назначал на должность, но парню очень хотелось показать свою значимость. – Кто здесь творит чары? Мигом вздернем!
– Вот он! Этот!
– Видали, что у него на голове? Говорят, волк пометил… Да уж, это верно. Не просто волк, а тот самый…
– Неужели тот самый? Ах, какая напасть на нас!
Даг испуганно озирался. Ему словно ударили мелким камешком в затылок. Он повернулся, почесал голову. Конечно, никаких камней. Позади толпилась куча народу, но никто не кидался в него. Однако что‑то неприятное там было.
Кто‑то смотрел на него из вечернего полумрака. Но не Харек Меняла, не домочадцы Грима и даже не разъяренные владельцы Грома. Ощущение чужого взгляда навалилось и пропало. Зато к нему тянулись скрюченные руки, пьяные недобрые глаза смотрели с угрозой. Эти люди всерьез поверили, что он подсыпал коню отравы!
Гунхильда Насмешница так и не появилась. То ли не поверила своим взбалмошным дочкам, то ли ее занимали более важные дела. Вместо Гунхильды прибежали двое ее слуг и схватили Дага за руки. Мальчик уперся изо всех сил. Он зацепился ногой за жердину, извернулся и прокусил одному из холопов руку. Тот взвыл, схватился за окровавленное запястье. Его товарищ отвесил Дагу такую оплеуху, что мальчишка отлетел шага на три и стукнулся затылком о забор. Из глаз у парнишки посыпались искры.
– Что, вздумал портить нашего коня? – Воняя луком, над ним навис небритый лохматый конюх. Он снова схватил Дага за шиворот, но не слишком ловко. Мальчишка извернулся и, что было силы лягнул врага между ног.
Конюх заорал от боли, присел, но тут же занес кулак для удара. При виде стремительно приближающейся смерти мальчик вздохнул и закрыл глаза. Однако волосатый кулак не достиг его лица. Рука, державшая за шиворот, разжалась.
– Ты, сын протухшего бобра, смеешь драться с детьми? – спросил хриплый, очень спокойный и оттого – еще более страшный голос.
Даг приоткрыл левый глаз. Конюх стоял растопырив руки, с него градом катился пот. В горло обидчику упиралось острие меча. Это был тот самый загадочный незнакомец с когтем на груди! Он явился не один. Двое его приятелей, небрежно вращая мечами, расчищали вокруг пространство. Озверевшая толпа крестьян молча расступалась. Кто‑то в задних рядах пытался ворчать, но за оружие не хватались. Выпивохи словно чувствовали, что бороться против этой силы бесполезно.
Темноволосый мужчина с костяным гребнем в волосах скосил глаза на Дага:
– Ты можешь встать? Или он сломал тебе кость? – Незнакомец повернулся к конюху Гунхильды. – Если ты, слизняк, сломал ребенку кость, клянусь, я сделаю тебя калекой!
Даг вскочил на ноги, показывая, что цел, и не надо ради него никого калечить. Темноволосый смуглый незнакомец говорил не так, как отец и другие люди с фермы. Даг не мог этого объяснить, но что‑то в речи выдавало чужака. Кроме того, приятель его неожиданного заступника быстро произнес несколько слов на языке, показавшемся Дагу смутно знакомым. Этот парень тоже носил неброский синий плащ и небрежно вращал мечом непривычной формы – слишком широким и слегка изогнутым.
Наседавшие хускарлы и слуги шипели, как рассерженные кошки. Многие опомнились от первого испуга и схватились за ножи. С места состязаний коней доносился рев зрителей. Северяне и их друзья были слишком увлечены, чтобы вспомнить о пропавшем ребенке.
– А ну, все назад! – властно приказал человек с когтем.
– Кто посмел обнажить оружие на празднике? – Сверкая начищенной медной бляхой на груди, толпу раздвигал стражник. – Эй, ты, убери меч!
Воспользовавшись моментом, конюх Гунхильды зайцем отпрыгнул назад. Откуда ни возьмись в его руках тоже оказался скрамасакс. Парень заржал и сделал несколько резких замахов. Человек с когтем не шелохнулся. Секунду спустя на троицу отважных заступников бросились со всех сторон.
Даг снова зажмурился. Совсем близко взлетели комья земли, нога в тяжелом сапоге из коровьей кожи едва не раздавила ему голову. Толпа нахлынула – и вдруг так стремительно разлетелась в стороны, будто разбился горшок с супом и забрызгал все вокруг. Трое чужаков сражались слаженно, с удивительной гибкостью и грацией. Они точно стали одним шестируким человеком. Мигом соединившись спинами, расчистили вокруг себя пространство, ухитрившись при этом никого не убить. Меч смуглолицего просвистел на уровне шеи ближайшего нападавшего и перерезал ему завязки плаща. Меч второго чужака распорол двоим куртки поперек живота. Те схватились за животы, боевой задор их моментально покинул. Третий ударил по ногам, порезал кому‑то колени.
Следующий удар троица нанесла тоже одновременно, и опять полетели в стороны ошметки тряпок, ножи и палки. Даг застыл на четвереньках, раскрыв рот от изумления. Нападавшие попятились. Стражник растерянно переминался с ноги на ногу, не решаясь один вступить в бой.
– Это ты следил за мной в Бирке? – нахмурился воин. Глаза у него оказались серые и совсем не страшные. Но Даг сразу почувствовал – соврешь этому человеку, и не поздоровится!
Мальчик сглотнул. Вместо ответа он полез за пазуху и достал свой амулет. Воцарилось молчание. Даже разгоряченные медом хускарлы не вмешивались в беседу.
– Парень, откуда у тебя это? – Не прикасаясь к Дагу, незнакомец в плаще опустился на колено, указал пальцем ему на шею. – Покажи мне с другой стороны.
Незнакомец несколько мгновений разглядывал коготь, затем спросил что‑то на том же непонятном, но почему‑то удивительно знакомом языке. Даг помотал головой, показывая, что не понимает.
– Откуда он у тебя?
– Это мое… это коготь дракона. Это…
– Это не коготь дракона, – перебил спаситель.
Внезапно он молнией развернулся на пятке, меч сверкнул, что‑то звякнуло, взвизгнула женщина. Не успел Даг и глазом моргнуть, как все произошло. Обладатель когтя выбил из рук пьяного конюха длинный нож. Тот отступил назад, затем развернулся, перемахнул через загородку загона и убежал.
– Это не коготь дракона, – повторил незнакомец. – Это оберег, который моя…
Тут на него снова напали сзади. Здоровенный косоглазый детина с дубиной наперевес вырвался из группы приятелей. Они подбадривали его пьяными возгласами. Дубина Дагу совсем не понравилась. На треть она была окована железом и утыкана шипами. Никакой меч против такого оружия не смог бы выдержать.
Косоглазый ударил дважды, наотмашь, как рубят дрова. Оба раза он промахнулся. Приятели человека с когтем снова собрались в круг, обороняя тылы. В узком проходе между загонами к ним никто не мог подступиться.
Человек в синем плаще дважды стремительно перекатился из стороны в сторону, словно перетек с места на место. Дубина оставила глубокие дыры в мягкой земле. Косоглазый издал боевой клич и замахнулся в третий раз. Чужак прыгнул навстречу врагу и почти сразу, в полете, сменил направление. Как ему это удалось, Даг так и не понял. Меч плоской стороной лизнул косоглазого в щеку, из длинной раны хлынула кровь.
Пока шипастая дубина опускалась, меч прочертил сверкающий полукруг и угодил куда‑то под колено. Косоглазый охнул, нога его неестественно подогнулась. Из лодыжки торчал осколок кости.
– Бей их! Копья сюда!
– Вяжи их! Это наемники из Йомса!
Стражник выругался и убежал за подмогой. Вокруг, в тесных загонах, грызли ясли и нетерпеливо ржали жеребцы.  Гудели рожки, распорядитель выкрикивал клички коней. Зрители вопили так, что Дагу даже не было слышно собственного голоса. Мальчик внезапно понял, что, если неожиданный спаситель его бросит, кричать будет бесполезно – все равно никто не услышит!
– Стража! Позовите людей лагмана! – орал кто‑то.
– А ну, прочь с дороги, – расшвыривая любопытных плечами, к месту событий подоспел Олав Северянин. Ему заступили дорогу трое дружинников ландрмана. Они выразительно положили ладони на рукояти мечей и, ухмыляясь, стали надвигаться на кузнеца.
Даг вскочил на ноги, кинулся к отцу. Он хотел рассказать о своем удивительном знакомстве, но… человек с когтем затерялся в толпе. Двое его приятелей тоже исчезли. Они словно растворились.
– Что такое? Кто тебя бил? – набросился Олав.
– Отец, у него тоже…
– У кого? Кто тебя обидел?
– Это кузнец… Северянин… – прошелестело в толпе. – Эй, Северянин, это твой сын?
Глашатай тем временем выкрикнул новую пару бойцов. Многие из тех, кто собирался обвинять Дага, позабыли о нем и ринулись к арене. Однако остались конюхи, погонщики и прочая челядь. Косоглазого с перебитой ногой утащили дружки. На поле боя осталась его жуткая дубина.
– Папа, они хотят меня схватить? – Даг невольно отшатнулся, когда грязная лапа дренга с крючковатыми ногтями потянулась к нему.
Олав скрипнул зубами, одним движением выхватил из рук погонщика кнут, хлестко стегнул стражников по рукам, по ногам. Раз, другой…
Те с воем отпрянули, схватились за мечи… и замерли. Напротив них стоял Сверкер и укоряюще покачивал головой. Стрелу он уже наложил и готовился оттянуть тетиву. Рядом со Сверкером, с луками в руках, выстроились хускарлы с фермы Северянина.
– Эй, верни кнут! – не слишком смело закричал стражник. – Кто тебе позволил бить конюхов? Это не твои работники. Их бить может только хозяин!
– Вот и передай своему хозяину, что его обнаглевшие псы тянулись к моему сыну, – рыкнул Северянин. – А если тебе не нравится, что свободный бонд ездит там, где хочет, – тогда слезай со своей кривой кобылы, мы с тобой поговорим иначе!
Люди Грима Большеухого язвительно захихикали. По знаку своего хозяина они тоже приблизились, держа оружие наготове. Толстый помощник лагмана ретировался. Враждебно настроенные крестьяне примолкли. Выходило так, что и здесь, в Бирке, никто не жаловал прислужников власти. Лица стражников налились кровью, они переглянулись и спрятали мечи. Люди Северянина опустили луки.
Даг хоть и не слышал мыслей толстого служаки, угадывал почти наверняка. Дружинник взвешивал, стоит ли им вязаться в драку с незнакомым бондом и его крепкими ландбу? Их всего шестеро, с добрым оружием, мальчишка не в счет, но кто знает?.. Кажется, с ними заодно вся семейка кожевенника Грима, а это – уже сила! Тем более – кто может заранее предугадать, не скрывается ли под скромным плащом викинг или, еще хуже – бьорсьерк?..
Сгорбленный кривоносый лагман подоспел как раз вовремя, спровадил своих опозорившихся бойцов.
– Никого мы не вздернем, – распорядился он. – Если будет установлено, что кто‑то незаконно ворожил, этого человека мы отведем в город и посадим под замок…
– Это всего лишь ребенок, никакой он не колдун, – вступился за дрожащего Дага кожевенник Грим. – Я отвечаю за свои слова, лагман. Это всего лишь мальчик, и он мой гость. Он не умеет колдовать!
Очевидно, слова Большеухого Грима имели немалый вес в окрестностях Бирки. Лагман не стал спорить, горожане тоже притихли.
– Вам лучше сейчас уехать, – шепнула жена Большеухого на ухо кузнецу. – Уезжайте, пока эти дураки слушают моего мужа…
– Да, лучше мы поедем домой, – спохватился кузнец. – Спасибо тебе, хозяйка. Ты приняла нас, как родичей. Чем быстрее мы построим дом, тем скорее встретимся вновь, так ведь?
– Я пошлю с вами двоих проводников до переправы, – сказал Грим, когда Дага вырвали из круга любопытных и усадили на повозку. – Ты прав, Северянин. Здесь не слишком спокойно. Люди будут пить эль всю ночь, лучше вам ехать…
– Да, мы едем. Но Сверкер вернется за твоей дочерью, Грим. Жди его летом!
Когда колеса заскрипели по грязной дороге, Даг вспомнил! Человек с когтем говорил на языке, очень похожем на язык кривичей…

Глава двадцать третья

В ней семилетний Даг пробует мясо зубра, славный герой Сигурд убивает дракона, а Сверкер встречает соперника 

Миновала еще одна зима. В канун Кукушкина месяца Свейн Волчья Пасть привез зубра. Было немножко смешно смотреть, как охотники шли на снегоступах, а снега уже почти не было. Совсем недалеко от усадьбы люди Свейна перевернули сани, сняли полозья, вместо них воткнули в петли оси с колесами. В горах весна уже журчала тысячей ручьев, с юга потянулись косяки птиц.
Ради неожиданного праздника мужчины побросали работу. В предвкушении обильного ужина многочисленное семейство и работники потянулись со скотных дворов и лесных делянок на ферму. Дага хозяин хутора уже не нес на плече, как прежде, место занял младший племянник. Его родила Снорри Северянину наложница из литовок. Но Даг был даже доволен – он стал почти что взрослым!
Закипело мясо в котле, женщины запели песню про грозного Игга, который спешит через горы на восьминогом коне Слейпнире. Слева от господина скачками летит черный волк, на правом плече у него сидит черный ворон… Звезды тоже пели вечерние песни, но они Дагу были едва слышны. Зато он слышал, как в очаге запылал огонь. Ночи стояли холодные, однако большая семья впервые собиралась поужинать на открытом воздухе.
…Ферма Северянина – самая большая в сюсле. Многие соседи‑бонды завидуют его богатству. Три длинных низких дома стоят в окружении земляного вала. В одном живет сам Олав с младшим братом Сверкером и другими родичами, во втором – мать Олава с сестрами и прислугой, в третьем – Снорри Северянин, с женой, наложницами, детьми и работниками. Места у вытянутых очагов достаточно, поэтому здесь же ночуют свободные, отбившиеся от своих гнезд хускарлы и девушки‑трелли, которых не годится отпускать в землянки. К жилым домам примыкают клети, амбары и теплые коровники. Снаружи стены домов похожи на покатые холмы – так много торфа накидали братья. К осени стены прорастают травой.
В пределах второго частокола раскинулись свободные выгулы, там же сбрасывают последние сосульки птичники, красильни, овчарни, баня и сеновалы. За границей хутора к югу чередуются наделы овса, ячменя и пшеницы. К западу, на расстоянии в полдня пути, поднимется осенью дикий колосняк на корм скотине, а на востоке, до самого озера, волнами горбятся пастбища. Дальше со всех сторон – дремучий лес, вскрытый кое‑где редкими лезвиями дорог и холодными речками. Летом дороги зарастают, осенью растекаются непролазной жижей, зато зимой по накатанным колеям лихо несутся десятки саней, увешанных бубенцами. Овцы и козы Северянина вовсю гуляют на воле, мягкая зима щадит их, а вот коровы прячутся в толстостенных торфяных землянках с длинными извилистыми входами.
Трелли уже вывернули первый пласт жирной земли на месте сгоревшего леса. Путята играючи управляется с колесным плугом, с отвала сыплется пепел, под ним – ярко‑черная земля, такой мало кто может похвалиться в Свеаланде. Фотий бредет сбоку от быков, погоняет их кнутом, следит, чтобы плуг не налетел на камень. Жадные дрозды, жаворонки и прочая птичья мелочь кружат стаями, ждут, когда человек кинет в землю первое зерно. Вечно недовольный Ульме гремит котлами в кожевенной мастерской. Другие трелли спозаранку уехали на дальние поля.
Когда Свейн привез зубра, Сверкер Северянин как раз укатил с мужиками на трех подводах копать торф. На сходе бондов было решено два года не трогать Черный лес, рубить только в горах, и каждому позволялось вывезти по восемь подвод бревен. Зато торф можно было брать без ограничений. Сверкер Северянин в этом году поторопился, земля еще не оттаяла. Но ему было отчего торопиться, он строил отдельный дом…
Даг уже знал, что самое интересное начнется скоро, через столько дней, сколько дважды пальцев на руках. Мама сказала, что, как только придет месяц Ягнят в Овчарнях, работать придется всем, даже самым маленьким. Девчонки пойдут на птичники, а мужчины будут заняты на стрижке овец. Затем ягнят предстоит клеймить, собирать в стада, и Снорри Северянин поведет пастухов на горные пастбища. Потому что своих выгонов бондам уже не хватает. Прадеду Олава еще хватало, тогда людей было меньше…
– Эй, почему у него опять кровь? – всплеснула руками Хильда, увидев лицо сына.
– Это же кровь, а не слезы! – рассмеялся Олав, в очередной раз уколов Дага бородой. – Слушай, мальчишка мне нравится! Эти пройдохи, сыновья пастуха, играли в викингов, но никому не хотелось оборонять столицу франков, и они посадили на стожок нашего Дага. Ха‑ха‑ха, вот была потеха! Они его усадили королем, но не сказали, что надо быстро сдаться! Даг так отлупил их палками, что у Бьорна заплыл глаз, а Торстайл побежал жаловаться мамочке. Даг проткнул ему щеку гвоздем, ха‑ха‑ха!
Снорри тоже засмеялся, сидя на повозке, набитой торфом.
– Брат, ты еще главного не знаешь, – заторопился Олав. – Сегодня твой племянник дрался сразу двумя мечами, которые ему подарил одноногий Горм.
– Двумя мечами владели редкие кейсары, – серьезно ответил Снорри, хотя все видели, что оружие вырезано из маленьких деревяшек.
– Вот так наш кейсар! – расцвела Хильда. – Такой никому спуску не даст…
Даг горделиво раздулся, заметив, что все его хвалят.
…По центру фермы вырыта яма, в ней пылает костер. Молодые родичи Олава выносят из дома громадный медный котел. В проушины котла продеты стальные прутья, чтобы удобнее нести вчетвером. Вокруг, повизгивая, крутятся собаки и две голодные свиньи, они тоже чуют запах свежанины. Мясо почти сварилось, осталось добавить травы и кинуть в котел распаренное зерно.
Лучший кусок относят к капищу. В центре двора, под навесом, сторожит покой семьи хмурый Тор, вырезанный из лучшего крепкого дуба. Хильда становится на колени, кладет мясо в чашу и обращает к хранителю очага три просьбы. Чтобы чума миновала их ферму. Чтобы не было падежа скота. Чтобы подлые враги издохли от укусов гадюк, не добравшись до Свеаланда.
Потом все кушают молча. Олав Северянин не любит, когда шумят и шалят за ужином. Это хорошо, мясо зубра обожают все. Редкий, но вкусный зверь. Тем более что последние дни приходилось питаться одной вареной треской. Треска хоть и жирная рыба, но всем уже надоела.
Затем Горм выносит дубовый ящик, смахивает с него пыль и достает завернутую в тряпки лиру. Лира – это чародейство, не хуже чем пляска огня. Семилетний Даг старается подобраться поближе. Одноногий Горм – он почти как настоящий скальд, его уважают и слушают все, даже силачи‑кузнецы. Люди приходят с соседних хуторов, чтобы на закате послушать саги. Все затихают, когда Горм нараспев затягивает песню о славном Сигурде Вальсунге, а Дага прямо‑таки начинает колотить дрожь.
– …Много лет дракон Фафнир не покидал свои сокровища, и вокруг его жилища на несколько дней пути не смел селиться ни один человек. Отважный Сигурд с гномом Регином долго пробирались сквозь заросли…
– Не страшно ли тебе схватиться с моим братом? – спросил гном на привале. – У него есть шлем моего отца.
– Страх можно внушить тому, кто уже боялся, – отвечал юноша. – Я уверен, как бы ни был силен и ужасен твой превратившийся брат, я его не испугаюсь…
– Его панцирь непробиваем для мечей, а изо рта брызжет смертельный яд!
– Мой меч Грам разрубит любой панцирь, а яд для потомка Вальсунга не опасен, – сказал Сигурд. – Так что не бойся, скоро мы захватим сокровища!..
Даг пробирается поближе к Горму, чтобы лучше слышать. Скальд все сильнее бьет по струнам, его голос то звенит в напряжении, изображая храброго героя, то гнусаво хрипит, когда надо показать подлого гнома.
– И вот они увидели логово дракона. Умный конь Сигурда по имени Грани сам остановился в лесу. Тогда Регин сказал герою:
– Здесь течет река. К ней Фафнир ходит на водопой. Ты можешь вырыть яму посреди тропы, где мой брат тащит свой толстый живот. Когда он проползет над тобой, ударь его снизу мечом.
– Так я и сделаю, – обрадовался Вальсунг… Горм отрывается от инструмента, чтобы влить в себя еще порцию медовухи.
– Нельзя туда Сигурду! – хочет крикнуть Даг. – Нельзя под брюхо дракона! Он там потонет в крови!
Ох, как трудно сдержаться, чтобы не подсказать наивному Вальсунгу! Ведь Дагу наверняка известно, что хитрый гном готовит юноше погибель. Даг прямо‑таки подпрыгивает на месте, пока Горм отдыхает.
…Дальше наступает самый интересный момент. Сигурду является одноглазый старец Гникар и раскрывает подлый замысел гнома. Он советует юноше вырыть не одну, а несколько ям, чтобы тот не утонул в крови дракона. Сигурд слушается совета и благополучно избегает смерти.
Вздох восхищения проносится по рядам слушателей, когда герой протыкает заколдованный панцирь, и огромный дракон валится на бок.
– Кто ты, смельчак, пронзивший мое сердце? – тоскливым голосом умирающего Фафнира вопрошает скальд.
– У меня нет ни роду, ни племени.
– Ты первый, кто не испугался моего шлема…
Дракон перед смертью стал советовать герою не брать сокровищ, над которыми тяготеет проклятие. Затем он умер, а коварный гном потребовал от Вальсунга виру за убийство старшего брата.
– Вынь сердце Фафнира, – схитрил Регин. – Зажарь его и отдай мне. Тогда ты расплатишься со мной.
Юноша послушался. Пока гном спал, он вынул сердце чудовища и стал его жарить. Но тут…
Скальд снова остановил повествование на самом остром моменте. Дагу так досадно, что честный и доверчивый Вальсунг снова может стать жертвой козней! Не первый раз Даг слушает сагу, но снова и снова волнуется – вдруг Сигурду не хватит ума, чтобы самому попробовать жареное сердце?
…В этом месте Горм всегда сильно ударяет ногтями по струнам лиры, чтобы слушателям было страшнее. Дагу тоже немножко страшно, но он не показывает вида. Потому что начинается самое захватывающее. Покушав драконьего сердца, герой Сигурд начинает понимать язык птиц. А птицы с ним заодно, они тут же открывают славному воину глаза на предательство карлика, они советуют ему самому забрать золото Фафнира, а Регину отрубить голову! Одним ударом Сигурд отрубил спящему гному голову. Затем он нагрузил своего верного коня тройным грузом золота и отправился на юг…
Слушатели прекращают жевать и подвывают от восторга, когда справедливость торжествует. Двоюродные братья Дага от избытка чувств колотят ножами по медному котлу. Они оба тоже хотят внимания. Оба прибыли на короткую побывку из новых семей, теперь их мать Гудрун хлопочет вокруг, одаривая близнецов теплом на полгода вперед.
– Ну хватит уже, в чем я буду варить вам мясо? – хохочет Хильда и отбирает у парней котел.
Ужин закончен, теперь взрослые будут беседовать.
В доме Олав и Хильда усаживаются в широкое двухместное кресло во главе стола. Напротив них, на другом конце длинного стола, возвышается такое же широкое гостевое кресло, укрытое медвежьей шкурой. Сегодня в нем отдыхает Свейн Волчья Пасть, брат Хильды, бывший викинг и удачливый купец. Он в добром настроении, и мальчишкам разрешено подержать его боевые топоры. На дяде Свейне мохнатый плащ из шерсти горных коз. На правом плече плащ заколот красивой серебряной пряжкой. Из такого же серебра топорик Тора, который дядя носит на шее. Свейн отрастил удивительно длинные волосы, почти как у женщин, и скрепляет их костяным гребнем.
Трое старших греются в креслах, прочие члены семьи устраиваются на корточках подле очага. Хильда передает гостю рог, доверху наполненный дорогим пивом. Свейн отодвигает в сторону усы и делает три больших глотка.
– Славный ячмень! – басом гудит он. – Олав, пойдешь со мной весной на промысел?..
Хильда костенеет. Младшей дочери и маленькому Дагу заметно ее напряжение, прочие смотрят в рот герою Свейну.
– Куда собираешься? – скучным голосом вопрошает Северянин. – Снова на фризов? На ломбардцев?
– Ну нет, – хохочет Волчья Пасть. Его смех тяжел, как плита в основании очага. – Есть дичь пожирнее, нагуляла бока. Кейсар Бризанта призывает вольных дружинников. Он ведет сразу две войны на южных морях…
Хильда невольно смотрит вверх. Под притолокой, в дорогих кожаных ножнах, висят боевые мечи ее мужа – «рубака» и «костолом». И мечи, и секира давно не пробовали человеческой крови. Последним был поход на франков, после которого Олав купил рабов и вторую ферму. Неужели братец снова соблазнит мужа пьяной дракой?..
Даг смотрит на мать. Он никак не может понять, отчего Хильда не рада предстоящему викингу. Ведь это так здорово! Как только он немного подрастет, дядя Свейн непременно возьмет его с собой!..
– Кто поведет? – небрежно кидает Олав.
– Младший Эйрик, у него двадцать кораблей. Я тебе точно говорю, брат, – надо поспешить! Кусок такой жирный, как никогда. Кейсар за службу насыпает серебра до тех пор, пока борта не зачерпнут воду!
– Говорят, в болотах за Ласточкиным бродом нашли руду, – степенно отвечает глава рода. – Я послал туда Роальда с двумя телегами. Если это окажется правдой, не придется тратить месяц на дорогу к старым болотам. Тогда мы… может быть. Я подумаю.
– Это хорошо… – Дядя Свейн жмурится, как сонный кот. – Подумай, подумай…
Мальчишки замирают, прислушиваясь к каждому слову. Каждый из парней отдал бы все что угодно за право отправиться по рекам Гардара в далекую Византию! Особенно волнуется Даг. Ведь у него одного в семье есть настоящий коготь с письменами Гардара! Ни у кого нет, а у него – есть. Вдруг там, в неведомых землях, найдутся его братья или сестры?..
– Олав, я видел у тебя под навесом очень странные мечи. Слишком длинные… – произносит Свейн после второго выпитого рога. – Кто заказал такое оружие?
– Мечи длиной почти в три локтя, – довольно кивает кузнец. – Их заказал хавдинг Торвальд для своего хирда. Его парни привезли от франков новую породу коней. Это настоящие великаны, четыре локтя в холке. Чтобы с такого коня рубить пешего, нужен длинный меч.
Слуги подбрасывают в очаг березовые чурбаны. Вдоль всего дома, по центру зала прорыта канава и облицована камнем. Наклонная плита торчит из огня в дальнем углу. Когда она раскаляется, женщины пекут на ней лепешки. В таком надежном очаге дрова горят всю ночь, до самого утра. Дым завивается кольцами и выползает в потолочную дыру, точно волшебный змей.
– Да, это верно… – Свейн Волчья Пасть щурится на огонь. Огонь любят все, особенно когда зима еще дышит в спину. – Но разве хавдинг Торвальд собирается посадить дружину на коней? Очень глупо. Их не выдержит ни один драккар!
Опытные викинги посмеиваются. Пылает жир в светильниках, языки огня играют на толстых столбах, подпирающих потолок. Женщины сучат шерсть, готовят станки. В хозяйстве у Хильды – три пристенных станка, доставшихся еще от бабки, и один новенький, необычный, похожий на наклоненный стол. Этот станок Олав приобрел для жены в Бирке, купил у исландца. На новом станке ткань получается плотнее и мягче, но девушки пока боятся, никак не освоят хитрую механику. Хильда подгоняет бестолковых родственниц. Старушки, мать Олава и тетки, тихо напевают, натягивают нити основы, проводят меж: нитей уток, подбивают его китовым мечом. Нити скользят, образуя первую полосу серой суровой саржи. К середине вечера на каждом станке будет готово по вадамалу ткани. Один такой отрез стоит унцию серебра, очень удобно платить на рынке. Стучат станки, ворочаются клубки, шерсть превращается в ровное красивое сукно.
Мужчины тем временем садятся на корточки, расставляют костяные фигурки на досках. Собираются играть в «лисицу и гусей». Самые младшие девчонки забираются на колени к кузнецу. Олав дарит каждой по оленю, вырезанному из мыльного камня. Даг сидит рядом с отцом, на ворохе куньих мехов, ему поручено держать в шапке лишних костяных «гусей», которых загрызла костяная «лисица».
– Смотри‑ка, ведь это мой найденыш! – Свейн Волчья Пасть внезапно замечает Дага. – Каждый раз я вначале узнаю его по метке на макушке. Но… не может быть! Он не мог так вырасти за год. Ведь меня опять не было год?
– Да, это наш Даг, – довольно мурлычет Хильда. – Он растет очень быстро! Ему уже семь, если считать, что ты нашел его годовалым.
– Он вырастет героем, – Олав допивает пиво. – Ты же знаешь наш Черный лес, никто туда не суется. А этот маленький любимец Вавуда собирает чернику и возвращается, и ни разу не заплутал! А еще он нашел в лесу три моих капкана и беглых висельников, – Олав подзывает сына, поднимает тому необычно жесткие, темные волосы, рассматривает метку. – Малыш порой странный, но мы его любим. Его все любят. Даже самые злые псы его не трогают.
– Наш Путята обучает его ужасному языку словенов, они теперь вдвоем болтают и даже песни поют, – улыбается младший кузнец. – Мы спросили трелля, о чем песня, которую распевает малыш. Оказалось, там о каком‑то Иване, сыне Быка, который дрался на мосту с семиголовым чудищем…
– Олав, ты полюбил чужака? – ухмыляется охотник, но тут же вздрагивает. Глаза найденыша буравят его, как два железных гвоздя. – Брат мой, он смотрит как взрослый волк. И вырос за год на целую ладонь!
– Он не только смотрит как волк, – говорит польщенный отец. – Он играет с привязанным волком, единственный из всех нас!
– Я не чужак! – вспыхивает маленький Даг. – Я не чужак, я – Даг Северянин.
Он хочет сказать в ответ еще что‑то резкое, но тут распахивается дверь, и вваливается уставший Сверкер Северянин. Слышно, как во дворе холопы начинают разгружать торф. Но Сверкер им не помогает, он выглядит точно живой мертвец. Присаживается к огню, греет дрожащие руки. Он едва кивнул родичам.
– Что случилось? – Когда Олав обращается к младшему братишке, он почти всегда ласков. Его разделяет с младшим братом четырнадцать лет, огромный кусок жизни.
– Я встретил в лесу Рагнара Пустой Живот.
– Он напал на тебя? Угрожал тебе? – Олав моментально каменеет. В доме все стихают, когда в старшем кузнеце вскипает злость.
– Он будто ждал меня. С ним были восемь человек. Он сказал, чтобы я не вздумал соваться к Туве, дочери Большеухого… – Сверкер произносит слова медленно, словно смакует собственное унижение. – Он сказал, что… что мне надо искать девчонку на своем озере. Иначе он меня зарубит.
– А что ты ответил?
– Я ответил, что он – вор.
– Что сделал он?
– Он засмеялся. Он сказал, что вор – это я. Потому что хочу отнять его невесту.
Воцаряется молчание, густое, как холодная сосновая смола. Херсир Свейн и бонд Олав долго смотрят друг на друга. Дага начинает слегка потряхивать.
– Что сказал ты?
– Я сказал, что не отступлюсь. Тогда Рагнар сказал, что прирежет меня, а дом сожжет.

Глава двадцать четвертая

В ней Даг работает обеими руками и учится падать на спину 

Какое‑то время жизнь на ферме шла своим чередом. Подростков раздавали соседям и дальним родственникам, чтобы привыкли существовать вне семьи и заодно – обзавелись приемными родителями. Сыновья Снорри Северянина, Торкиль и Сигурд, давно обучались ремеслам в чужих домах и оба не стремились к воинской славе. Но Даг пока оставался дома. Олав не мог придумать, к какому делу пристроить сына. Маленькому Северянину теперь доставалось не только взрослое место за обеденным столом, но и солидные задания по хозяйству. После ежедневной работы на скотном дворе и в кузнице Даг исправно посещал вечерние занятия одноногого Горма. Несмотря на юный возраст, он считался одним из лучших учеников.
– Ударить мечом может всякий глупец! – сказал однажды Горм, после того как мальчики успешно по‑наставляли друг другу синяков. – Теперь мы будем учиться не только бить, но уклоняться от ударов! Завтра приходите без своих палок и щитов.
– Как это – без палок? – Мальчишки изумленно переглянулись. – Как можно драться без мечей и щитов? Разве мы учимся драться как медведи, одними лапами?
Наутро Горм Одноногий заставил всех лечь на спину. Он объявил, что ужинать отпустит только того, кто успеет вскочить без помощи рук и в прыжке отбить его удар. Дагу задание показалось вначале очень легким. Гораздо легче, чем, к примеру, пробежать по воткнутым в землю деревянным брусочкам или уклоняться от летящих камней…
Однако никто из семерых мальчишек справиться не сумел. Либо вставали слишком медленно, опираясь на кисть или на локоть. Либо вскакивали быстро, но для этого раскачивались, задирая ноги к небу. Горм становился напротив каждого, замахивался рукой, ногой или палкой и наносил удар по лежащему.
– Уклоняйся влево! – надрывался он. – Не перекатывайся дальше одного раза! Если у меня меч, я тебя разрублю! Ты можешь перекатиться только раз, а затем толкайся пятками и спиной! Спиной толкайся!..
Мальчишки хохотали друг над другом и подшучивали, пока не скрылось солнце. Смех постепенно стих, когда стало ясно, что ужинать их не отпустят. Их теперь было семеро, а по окончании сева отцы привели с соседних ферм еще двоих, конопатых братьев из клана Жаворонка. Именно они, конопатые, и спасли положение. Они первыми научились вскакивать на ноги из лежачего положения. Горм смилостивился и распустил уставший отряд.
Дага теперь никто не задевал, как прежде. Даже старшие мальчишки признали его редкое умение управляться сразу с двумя копьями и двумя мечами. И пусть эти копья пока были легкими и не летали далеко, зато – невероятно точно и слаженно попадали в цель.
– Покажи, как ты это делаешь, – уважительно просили толстощекий Вагн, и крепыш Аки, и даже хмурые задиристые близнецы.
Даг не отказывал в помощи, но растолковать ребятам, как ему удаются приемы, не мог. Он просто повторял слова одноногого Горма:
– Не думай, куда полетит… это как твои руки. Кидай вперед руки, смотри на цель…
– Если не думать, как же кидать? – вздыхал Рольф. Одно копье он кидал лучше всех, почти как взрослый. Но два – безнадежно разлетались в разные стороны. – Даг, я всегда думаю, когда дерусь. Ведь Горм сам твердит, что надо думать – и куда ветер дует, и как ногу ставить, чтобы не скользко…
– Хорошо… – Даг ненадолго задумался, а затем всех рассмешил. – Тогда думай, что это рожа врага! Я про каждую мишень так думаю!
Мальчишки посмеивались, но улучшить результаты Дага никто пока не мог. Младший из Северян всякую свободную минуту вращал в руках железные брусочки, а по вечерам до изнеможения метал в цель легкие сулицы, которые ему подобрал Горм. А сам одноногий наставник не знал усталости.
– Лежебоки, лентяи, запечники! – надрывался Горм. – Ульф, вставай! Аки, вставай!
Парни снова и снова вскакивали, но палка настигала их прежде, чем они успевали отбежать на безопасное расстояние. Тогда учитель решил снова показать пример.
– Ты лежишь, враг бьет тебя! – Горм, кряхтя, улегся на ворох еловых лап. – Эй, Рольф, а ну, копьем!
Рольф не сразу ткнул наставника затупленным концом копья. Вначале он намотал кругов и петель, сделал несколько обманных перебросок, кружа вокруг лежащей «жертвы», затем изогнулся в стремительном броске, но… как всегда опоздал.
Одноногий успел перекатиться, толкнулся одновременно затылком и пятками, разогнулся в воздухе и перехватил копье левой рукой. Казалось, все произошло одновременно, в таком темпе действовал старик. Рассевшиеся на крыше овчарни девчонки засвистели и захлопали в ладоши, когда Горм снова упал, но уже не на спину, а как бы на бок, подсекая здоровой ногой обе ноги Рольфа. При этом он ухитрился вырвать у мальчика копье и поменялся с недавно вооруженным врагом местами. Мальчишки тоже восхищенно засвистели.
– Запомнили? – Горм хмуро оглядел своих юных подопечных. – Упасть на спину – не значит проиграть! А ну, встали в пары, живее. Аки, Даг, Роальд, – на землю, отбивать удар! Все делаем медленно… Медленно, я сказал! Чтобы я все видел.
Против Дага поставили вначале неповоротливого Вагна, затем шустрого драчуна Аки. Лежа на спине, Северянин разглядывал более крепкого соперника, к тому же вооруженного копьем, и ощущал себя практически беззащитным. Вагн ухмыльнулся, раз пять перебросил палку из руки в руку…
Даг сразу понял, что вскочить со спины на ноги, как велел учитель, у него не выйдет. Но покорно лежать и получать тычки от нахального Вагна ему вовсе не улыбалось. Он постарался угадать, куда наметит удар сын хускарла. Вагн, конечно же, старался попасть либо в пах, либо в голову и не утруждал себя обманными маневрами.
Когда тупое копье пошло вниз, Даг перекатился в сторону и одновременно сделал кувырок назад, сразу вскочив на ноги. Вагн слишком сильно подался вперед, ткнул копьем в землю, ткнул еще раз, снова промазал, но тут…
Даг подпрыгнул и обеими ногами вскочил на древко, застрявшее в опавшей листве. При этом он швырнул сопернику в лицо пригоршню листьев и опилок. Вагн заморгал, не выдержал тяжести и от неожиданности выпустил копье из рук. Даг соскочил на землю и, в свою очередь, подхватил оружие соперника. В следующую секунду Вагн получил ощутимый укол в живот.
– Так нечестно! – заорал осрамившийся соперник Дага. – Тебе велели вскакивать вперед, а не катиться назад! Так нечестно, он кинул в меня листьями!
– Вагн, сядь, ты проиграл! – Горм отвесил крикуну звучный подзатыльник. – И запомните все – в бою хороши любые средства, чтобы одолеть врага. Кто будет выбирать для вас честный удар? Даг поступил так, как умел, чтобы уклониться от копья. Разве я когда‑то вам говорил, что нельзя кувыркаться назад? А ну, живо, встали снова в пары!..
Несколько дней подряд парни поочередно валились на землю и приучались вскакивать. У Дага болели бока, щеки, локти, колени… болело все, куда доставала палка учителя. А старшие подростки добавляли по вечерам страху, рассказывали, как учит своих взрослых людей Свейн Волчья Пасть.
– В усадьбе у Свейна дерутся на бревне, – делились парни. – Бревно намыливают, ты стоишь на нем босиком. В одной руке у тебя мешок с песком, в другой – меч. Надо уклоняться от меча, а еще бить врага мешком. Как только научишься стоять на бревне крепко – против тебя выставляют двоих…
– Это точно, Свейн Волчья Пасть не берет в свой фелаг слабаков, – подмигнул другой безусый дренг. – Свейн берет только тех, кто не боится шрамов. Наш херсир хоть и торгует, а всегда готов к лихой драке…
– Ага, а еще у него есть кормчий, Ульме Лишний Зуб, вот кто настоящий зверь! Он половину парней, кто пришел наниматься, прогнал назад к мамочкам. Он крутит кнут с грузилом на конце и заставляет нас через него прыгать!..
– А еще водит на верфь, там строят драккары. Они стоят не вплотную на козлах, между ними шагов по пять, а где и по десять! И Ульме заставляет прыгать с одного борта на другой. Только внизу не вода, а твердая земля. Как хочешь – так и летай!
– А сам херсир Свейн поставил на дворе гончарный круг, – перебил очередной рассказчик. – К тому кругу приладили сосну с острыми ветками и раскручивают круг канатом. А тебя ставят рядом с той сосной, и, уж как хочешь, так и вертись! Зазеваешься – мигом башку дубиной оторвет или колени переломает. Так херсиру того мало, он еще и копьем норовит достать…
Даг ахал и вздыхал вместе с остальными мальчиками. В такие минуты он втайне ненавидел свое сытое размеренное существование на отцовской ферме. Разве мог Даг представить, что не пройдет и года, и он будет со слезами вспоминать эту жизнь как самое счастливое время?!
Всю последнюю неделю он помогал взрослым рыть водоотводные канавы между полями, а после обеда отец приказал выгребать отработанную породу из кузничных печей. Однако, несмотря на гудящую спину, Даг упрямо отправлялся к Горму Одноногому и постигал непростое искусство схватки.
На следующий день, и через неделю, и через две – история повторялась. Солнце пряталось за дальним лесом, от шестов с конскими черепами тянулись длинные тени, но Горм не отпускал мальчишек на ужин, пока они не заканчивали отработку очередной хитрой уловки. Учились вскакивать лежа на боку и на животе, учились поджимать ноги и сразу перепрыгивать через протянутую веревку. Учились метать копье сидя и отбиваться стоя на коленях. По‑прежнему тяжелее всего давались уходы от ударов в положении лежа.
– …Сегодня я покажу вам, как правильно вывернуть врагу руку, – начал Горм очередное вечернее занятие. – Вы все думаете, что вывернуть руку легко, но враг успеет трижды зарезать каждого из вас. Рольф, иди сюда, бей меня сверху!
Ни с первого, ни с пятого раза мальчишки не успели понять, как так ловко рука Рольфа оказалась завернутой за спину, а сам он свалился на колени и взвыл от боли.
– Это называется «паучий хват», – сказал Горм, отпустив подростка. – Похожих хватов много. Я научу вас выкручивать руку во всех трех суставах. Только, когда вы научитесь, не ожидайте, что все трудное закончится. Самое трудное впереди! Мы будем учиться выкручивать руку с оружием!
Выкрутить руку с ножом оказалось чрезвычайно сложно. Дагу просто‑напросто не хватало массы, чтобы как следует навалиться на соперника или повиснуть на нем, заставляя согнуться. У прочих мальчиков дело шло не лучше, но Дага чужие провалы не радовали. Он твердо сказал себе, что всюду, в любом соревновании, станет первым…
– Теперь мы научимся правильно делать «ямы» и «порожки», – объявил Горм после летнего солнцестояния.
Поняв, что старый учитель имеет в виду всего лишь обычные подножки, многие ребята махнули рукой. Они и так в драках давно пользовались этой привычной хитростью. Кроме Дага, только конопатые близнецы с соседской фермы отнеслись к новым приемам серьезно. Оказалось, что Горм как всегда прячет несколько обманных трюков про запас.
– Назад врага не кинешь, пока сам не начнешь валиться на сторону, – поучал он Дага и в сотый раз показывал, как следует падать самому. – Проследи, как мельник таскает мешки с мукой, его сворачивает набок. Потому что мешок тяжелый… Эй, Аки, нечего зубы скалить, иди сюда!
Аки покраснел, но немедленно вскочил на ноги. Горм приказал подростку стоять прямо и медленно опустил ему на плечо заготовленный мешок с песком. Аки скривился, нагнулся в сторону, но устоял под грузом.
– Видели все? – Горм оглядел сидевших в круге мальчиков. – А теперь смотрите внимательно!
Он с натугой снял с плеча Аки тяжелый мешок, подержал на весу и снова бросил ему на плечо, но – уже с размаху! Несчастный мальчишка крякнул и свалился. Затем кое‑как сел, потирая онемевшую руку, едва сдерживая стон.
– Так мы должны правильно делать подножку! – поднял палец Горм. – Будете висеть на враге – он не упадет, а только рассвирепеет и прикончит вас. Ударите точно и быстро, всем весом – тогда сможете повалить самого сильного и толстого!
Старшие мальчики посмеивались и рассуждали о преимуществах доброй секиры перед всеми этими ненужными хитростями. Младший Северянин никогда не смеялся, все упражнения он выполнял нарочито серьезно. Он верно уловил момент, в который следует начать собственное падение, чтобы увлечь за собой врага. Задняя подножка далась ему так хорошо, что Даг стал без напряжения опрокидывать ребят старше себя. В дальнейшем как‑то незаметно Горм стал звать Дага всякий раз, когда следовало показать новый прием или захват.
– Ты доволен им? – с деланым безразличием поинтересовался у скальда Олав.
– Ему не приходится ничего вдалбливать дважды, как этим пустобрехам, – покивал Горм на других мальчишек. – Я добьюсь, что всякий из твоих работников будет крепко держать меч и сумеет постоять за себя. Но настоящим воином может стать только этот парень с когтем на шее…
Особенно Дагу понравилось, когда Горм затеял самое интересное – броски. Ни отец, ни его младшие братья профессионально не дрались, да и заезжие дружинники предпочитали махать мечами, а не голыми руками. Перед тем как впервые показать ученикам «мельницу», Горм сказал следующее:
– Десятка два моих близких товарищей отправились в Вальхаллу оттого, что не умели биться в кулачном бою. Они храбро сражались, пока в руках у них звенело железо, но как только они лишались железа, так сразу гибли. Или сдавались врагу. Так погибли многие из моего первого хирда… мы тогда славно пощипали жирных монашек… Ах, вы же еще не знаете, кто такие монашки? Ха‑ха‑ха! Это такие глупые наседки, которые считают себя невестами христианского бога. У них обычно есть деньжата и полные погреба жратвы. Да и сами невесты порой ничего, ха‑ха! А ну, кончай зубы скалить, мигом выбью! Так о чем я говорил?
– Твои товарищи погибли в битве с монашками? – предположил Даг.
– Ну уж нет, – отмахнулся скальд. – Дело было в землях южных франков. Мы приплыли по широкой реке. Мы взяли из их обители все, что могли унести, подожгли конюшни и трапезную и возвращались к нашим драккарам. Никого рядом не было. Наш херсир тогда сказал, что мы заночуем на речном острове. И тут, когда мы ужинали, на нас напали крестьяне под водительством местного графа. Они прятались в болотах. Ночью они переплыли реку, напали, и им сопутствовал успех, поскольку многие из нас спали без оружия. Выжили те, кто умел драться в плотном строю без железа. Франки тоже дрались с одними ножами, они ведь отправились на остров вплавь. Из нашей дружины выжили семеро, мы умели делать то, что я вам сейчас покажу…
В наступившей уважительной тишине Горм вызвал Дага и двоих новеньких мальчишек, сыновей холопов. В течение следующего часа Дагу пришлось особенно несладко, потому что оба соперника оказались значительно толще и выше его. Дага выручала потрясающая гибкость и выносливость, приобретенная в кузнице. Ведь он давным‑давно приучался неподвижно удерживать в руках тяжелые заготовки! Боковую «мельницу» он усвоил молниеносно, хуже дались броски с захватами ноги и удушение локтем. Дагу хватало сил удерживать и душить своих приятелей, но недоставало массы тела, чтобы свалить их на землю. Противники кидались на него поочередно, а Горм наблюдал и командовал, какой из бросков следует провести. Старый вояка будто задался целью измотать юного Северянина до полной потери дыхания.
Но стоило поменять партнеров местами, как найденыш снова принялся за старое. Горм не успевал выслушивать жалобы и обвинения в адрес Дага. То он, вместо того чтобы правильно кидать соперника через себя, ударил того ногой в пах и «добил» ножом! То так уперся одному бедняге ладонью в подбородок, что тот прокусил себе щеку. То сам придумал прием, который Горм только‑только собирался показать, – подбежал к сопернику, присел, просунул голову тому между ног и потащил за собой, падая на спину…
– Горм, он тебя не слушается, – злились мальчишки.
– Зато он будет жив, – посмеивался старый викинг. – Кто хочет выжить в сражении, не слушает советов…

Глава двадцать пятая

В нем Даг строит дом, слушает лекцию о политическом положении и круто меняет жизненные планы 

Дом для Сверкера Северянина поднимали всей семьей, вдобавок наняли троих каменщиков у соседа. Хотя разного камня вокруг полно, мало кто из бондов строит жилище с таким прилежанием. Но младший из кузнецов вознамерился удивить весь херад. Вначале вбили угловые вертикальные столбы, затем принялись возводить стены из кусков обтесанного гранита. За первой стенкой высыпали землю и снова обкладывали камнями. Снаружи, с северной стороны, привалили стену целой горой земли, чтобы удержать зимние ветра. Крышу, поверх перекрытий, тоже предстояло обложить кусками торфа.
Ко второму месяцу строительства Даг уже знал, как будет выглядеть дом, и смог бы сам построить такой же. Ну или почти такой же! Внутри Сверкер планировал одну длинную комнату, как в доме у старшего брата. Крышу над ней должны будут держать шестнадцать крепких столбов. А сбоку от главной залы перегородками отделили кухню, кладовую и спальню для хозяина с хозяйкой. Прочим домочадцам, как заведено, полагалось спать на шерстяных коврах вокруг очага. Сверкер купил двоих трелли, мужчину и женщину, из разорившихся ландбу. Они занялись коровником и дополнительной овчарней. В этом году на семейном совете было решено не забивать ягнят, ведь за шерсть на ярмарках платили все больше…
Однажды вечером, когда мужчины и мальчишки отдыхали после трудового дня, из Черного леса выкатились телеги херсира Свейна. Всего три телеги, зато с дугообразными распорками по бортам, укрытые грубыми полотнищами. Фургоны заехали в пределы внешнего вала и остановились. Свейн приказал не распрягать, он сказал, что рано утром пустится в путь.
Мужчины обнялись, Сверкер пригласил родственника осмотреть новый дом.
– Еду в Упсалу, – поделился отважный купец. – Кое‑что везу для самого конунга. Не могу долго у вас гостить. Мои корабли ждут на высокой волне.
– Где твои люди? Почему ездишь без своих дружинников? – укорила брата Хильда.
– Что ты везешь в Упсалу? – перебил Олав.
– А, ты заметил под холстиной! – усмехнулся Свейн. – Штука дивная, стреломет, привезли из самого Бризанта. Кидает стрелы на триста шагов, пробивает борт корабля. Хочу показать конунгу!
– Он слишком тяжелый. Какой силач сумеет его поднять?
– Его не надо носить, – Свейн похлопал по полированной деревянной станине. – Эти штуковины стоят на каменных стенах их крепостей, они намертво прибиты. И возле каждой суетятся по два солдата. Зато стрела пробивает насквозь троих, в любом доспехе!
У Дага от таких новостей перехватило дыхание. Вот это оружие! Вот бы ему такое, он стал бы самым сильным се‑конунгом на море! Зато Сверкер и работники‑хускарлы недоверчиво затрясли головами…
– Что слышно на юге? – спросил Олав, когда гостя усадили к огню.
– Синезубый Харальд строит новую крепость в Сконе, в ней смогут зимовать команды десяти драккаров, – Свейн роняет слова с неспешной важностью. Ведь пока Олав с братьями и многочисленной челядью зимовал, он сам еще раз обернулся с товаром и принял участие в двух добрых стычках. Он многое видит в мире, этот непоседа…
– Синезубый так боится кейсара Отто? – усмехается Олав.
– Конунг данов совсем спятил. Он строит третий вал, но впускает в Ютландию бродячих епископов. Я говорил с мастеровыми из Шлезвига. Они жалуются, но боятся сказать громко. Синезубый по всей стране заставляет креститься и сжигает делянки Одина. Он хочет всех крестить, но это не спасает от хищных зубов саксов. От одного епископа слышали такое – мол, кейсар Отто будет нападать на данов, пока они все не примут крест и не забудут наших богов.
– Я слышал, что епископы запрещают христианам покупать в холопы других христиан? – спрашивает Сверкер.
– А кого же тогда покупать? – изумляется Хильда.
– Они говорят так – можно покупать всех, кроме христиан. Все, кроме христиан, верят в неправильных богов, – объяснил Свейн Волчья Пасть. – Но самое страшное не это…
Родственники притихли. Даже новорожденный ребенок на груди младшей наложницы Снорри перестал плакать. Даг изо всех сил тянул шею, опасаясь пропустить самое главное.
– Страшно, что они запретили Вальхаллу, – медленно произносит херсир Свейн.
Некоторое время слышно, как капает медвежье сало со свечей. Известие слишком шокирующее и непонятное, чтобы сразу ответить.
– Свейн, для того ли мудрый Один девять дней висел на священном дереве, чтобы его запретил какой‑то вшивый сакс? – фыркает Сверкер.
– Как это? – чешет в затылке Горм. – Как можно запретить обитель героев?
– Мастеровые из Шлезвига мне рассказали. У них в городе каждый день казнят по двадцать человек, тех, кто упорен в прежней вере, – делится Свейн. – У христиан нет Вальхаллы. Они не верят, что доблесть и отвага приманивают прекрасных валькирий. Они говорят, что надо любить врага. Надо всех любить, надо падать на землю под крестом, петь тихие песни и раздавать деньги нищим, тогда обретешь блаженство. Но это еще не все. Они говорят – нельзя иметь даже двух женщин, и после геройской гибели нельзя даже мечтать о ласках небесных дев…
– Это речи безумцев, – Олав обводит растерянным взором пораженных родичей. – Для чего любить врага, если его надо убивать? Любить надо братьев и жен, а не врагов!
– Это очень странно, – после долгой паузы произносит Снорри Северянин. – Если христианам нельзя убивать, почему они убивают? Если храбрость не нужна для Рагнарека, то… как трусы пойдут на великую битву?
На этот очевидный вопрос Свейн Волчья Пасть только пожимает плечами. Некоторое время все молчат, придавленные неслыханной глупостью датчан. Даг про себя повторяет все, что говорил дядя Свейн. За пределами усадьбы простирался громадный мир, полный опасностей и чудес. Скорее бы уже вырасти и отправиться в поход! Он непременно утрет нос всем этим наглым саксам, а заодно и прочим бестолковым народам!
– Это глупо, – выводит заключение Олав. – Одной рукой конунг Харальд собирает дангельд с жирных англов, другой рукой беспомощно отбивается от саксов и хочет, чтобы его люди приняли крест!
– Что верно, то верно! – соглашается херсир. – Английское серебро дается Харальду слишком легко, он скоро отучится держать меч. Англы – трусы, они платили раньше, будут платить и впредь, лишь бы их не трогали, хе‑хе… Кстати, по слухам, у кейсара саксов Отто родился сын. На радостях он роздал красные шапки трем дюжинам своих крестоносцев в Магдебурге, но забыл дать им по вымени, хе‑хе… Новым епископам вскорости стало нечего кушать, и они направились морем в Свеаланд, хе‑хе…
– Их быстро повесят, – уверенно роняет Хильда.
– Это точно, – кивает Олав. – Как рабочие трелли они никуда не годны, жирные и хилые. Но на корм воронам в священную рощу Упсалы сгодятся, хе‑хе…
– А что слышно на западе? – спрашивает Волчья Пасть.
– Норвежцы совсем обнаглели, – хмурится Олав. – По слухам, конунг Серая Шкура спалил четыре фиорда етов. Сейчас он далеко, в Трандхейме, но договор снова нарушен…
– Серая Шкура хочет править всей Норвегией, но таким великим конунгом, как Харальд Прекрасноволосый, ему не стать, – заключает Горм.
– На западе война, но ратную стрелу к нам не засылали, – негромко напоминает младший Северянин.
– Пока не засылали. Пока…
Мужчины многозначительно переглядываются. Если конунг‑жрец Упсалы разошлет свободным ландбу ратную стрелу, придется подпоясаться и идти воевать. Один из братьев может остаться, но двое отправятся в королевскую усадьбу. Недолог спокойный век, то датчане лезут, то иноземные викинги, то свой конунг на чужое добро зарится!
– Рыбаки принесли дурную весть, – неспешно продолжает Свейн. – В Южном Мере скотина легла от чумы, вроде и людей косит.
– Жди теперь беды, – ахают старухи с прялками. – Нужны жертвы, великие жертвы Тору…
– А еще забавную новость принес мой кормчий Лишний Зуб, – Свейн Волчья Пасть стряхивает грусть. – Он ходил в Альдейгьюборг, по реке Неве, по пути слышал вот что. Кейсар вендов Мешко подарил землю ютландским дружинникам. Они построили крепость недалеко от Свиноустья, и в крепости живут только викинги. Они заперли гавань каменным мостом с железными воротами… У них старшим поставлен мудрец Пальнатоки, он собирает самых отважных бойцов.
– Что‑то я о нем слышал… – замечает Снорри.
– Только викинги? – изумляется одноногий Горм. – Мост с воротами?
– И что с того? – У Олава разгораются глаза. Или Дагу это только кажется: может, просто огонь подпрыгнул в очаге.
Девчонки слушают мужчин, льнут поближе к матерям, подают грузила. Когда Даг был маленький, а это примерно полтора года назад, он тоже занимался девчоночьим делом – очищал от жира шерсть, подавал матери веретена и грузило. Веретено надо крутить, прялку держать, но не дергать, тогда смотается добрая нить. Хильда бегала по дому и пряла на ходу, а Даг с сестрами бегали за ней. Потом рыжие близнецы, Торкиль и Сигурд, стали над ним смеяться, и Даг понял, что оплошал. Не годится мужчине бегать с грузилом и шерстью! Он подобрал связку ключей и разбил Торкилю голову. Полилась кровь, было весело, но вдвоем враги его одолели…
– Что с того? – задумчиво повторяет Свейн. Он уже видит, что кузнец попался на крючок, но не спешит унять его любопытство. – Мой кормчий Лишний Зуб толковал с вендами, что приплывают в Хедебю продавать селедку. Они говорят разное. Одни говорят так: этих лихих викингов в новый город послал конунг Харальд, чтобы они с юга охраняли его Ютландию и острова от эстов и словенов. Другие болтают, что в той дружине вовсе не даны, а венды, эсты, поляне и прочий сброд, сбежавший из хирдов старого кейсара Мешко. Есть даже хазары и греки. Вождь Пальнатоки принимает всех, кто выдержит братание…
– Что значит их братание? – оживились братья.
Даг слушал мало что разбирая, но одно он уяснил точно – где‑то есть место, где собираются самые отважные бойцы. Почти наверняка они пойдут охотиться на драконов или, в крайнем случае, – на великанов. Но к тому времени как Даг вырастет, всю славу и почет соберут без него!
– Как они братаются, это мне неизвестно, – пожал плечами Свейн. – Говорят еще, что конунг Харальд мечтал подчинить венедские племена, ободритов, чудь, а вышло так, что вождь Пальнатоки завел дружбу с сыном Мешко, молодым кейсаром Бурислейвом. И чем дольше они дружат, тем хуже настроение у Харальда Синезубого. Потому что хозяин вендов Бурислейв предан старым богам и не желает чтить епископов с крестами… Еще сказали рыбаки, что викинги построили крепость в два раза крепче Треллеборга, и каждый там даже во сне держится за плечо друга, и нанять их на службу стоит вдвое дороже, чем лучших тингманнов… Витает что‑то неясное среди мужчин. Точно аромат юной памяти будоражит их ноздри. Давно осели на своей земле братья Северяне, обросли женским теплом, давно прилепились к ним безземельные хускарлы, но в каждом, даже самом старом, вдруг взрывается струна неразорванная и звенит щемяще, тонко поет о славе и победах…
– Как называется их крепость?
– Венды называют ее Йомсборг. А тех, кто записался в дружину Пальнатоки, – их называют йомсвикинги.
Йомсвикинги, повторяет Даг. Смелые, свободные братья…
После очередного рога с медовухой садятся играть в загадки. Правда, Горм называет эту игру так, как называли ее в годы его детства, – «проколи насквозь». Горм же знает больше всех загадок и часто придумывает новые.
– Что такое – твердый, как камень, длинный, как змея, обжигает, но не поджечь?
– Это лед, лед! – опережая друг друга, кричат девчонки.
Взрослые смеются, Даг вместе с ними. Ведь это простая загадка, не может ее «проколоть» только самый глупый.
– Хитрый, да не лис, грызет, да не бобер, жирный, да не налим?
Такая загадка посложнее. Олав хмурит лоб, он не особо любит, когда надо крепко задумываться. Даг мысленно перебирает всех зверей и рыб, которые могли бы соответствовать условиям. Первой «прокалывает насквозь» тетушка Ауд. Она пусть и хромая, и видит плохо, зато соображает быстрее других.
– Это медведь!
– Хо‑хо, верно, это медведь, – хитро щурится Горм. – Да только «проколола» не насквозь…
Игра становится интересной. Посторонние разговоры стихают, родичи вслух обсуждают новую загадку скальда. Ведь от обычных детских загадок игра отличается тем, что на всякий вопрос можно дать два верных ответа. Только тогда получится мишень «проколи насквозь».
– Кто это может быть, кроме медведя? – вслух рассуждает Свейн. – Разве что лось?
– Где ты видал жирного лося?
Даг уже догадался, что речь не о лесном звере. Самые хитрые загадки вечно так и составлены – один ответ самый понятный, а другой запутан и спрятан.
– Я так думаю… – смущенно крутит в руках длинную косу Хильда, – уж не сборщик ли это податей? Он вроде толстый, да и грызет нас не хуже бобра…
Кузнецы хохочут, Хильда краснеет. Но старина Горм не смеется, даже не улыбается.
– Олав, твоя мудрая жена почти «проколола»! Только это не сборщик шкурок, а сам ландрман Торстейн.
– А ведь и верно! – Все хлопают в ладоши и смеются. Ловкой загадке, как и красивому стиху, родичи всегда рады. – Наш ландрман и брюхо нагулял, и хитер, как все лисы в округе…
Загадки загадывают поочередно, но так хитро сочинить, чтобы за первым ответом прятался второй, мало кто способен.
Позже мужчины расходятся. Женщины забрасывают угли песком. Тушить огонь ни к чему, земля еще не нагрелась. Домочадцы укладываются спать, отдельные пристенные каморки в доме есть только у семейных. Остальные теснятся на продольных полатях, жмутся к огню. У стен, между столбов, расставлены сундуки, все ключи от хозяйского добра – у Хильды. На неподъемных сундуках тоже расстилают меха, ворочаются, засыпают. Гореть остаются два фитиля в подвесных масляных лампах. К утру многие будут надсадно кашлять – дым от очага не находит выхода, забирается в ноздри, мутит мозги.
…Когда все захрапели, Даг поднялся и неслышно побрел к дверям. Поперек двери на крюках он нащупал тяжелую толстую балку – такой запор в одиночку и взрослому вытащить непросто, не то что малышу. Но Дату не нужна дверь, он становится на четвереньки и легко пролезает в занавешенное шкурой оконце для собак.
Снаружи блестит лед. В бок Дагу со всего размаху врезается горячий пушистый ком с мокрым носом. Это Скилли, сын волка Каласа. Скилли еще щенок, но уже почти догнал Дага в росте. В доме для него слишком жарко, он приползет спать поздно ночью, когда угли остынут.
– Ты тоже не спишь, Скилли? – прошептал Даг. – Ты тоже их слышишь? Эх, если бы я был йомсвикингом… я бы всех победил… Они идут сюда, Скилли. Они очень злые и идут сюда.

Часть вторая
ВКУС ЧУЖОЙ КРОВИ

Глава двадцать шестая

В ней Даг Северянин вовремя просыпается, Свейн Волчья Пасть дерется за свое добро, а Сверкер – за свою невесту 

Они напали под утро. Вывалились из Черного леса широкой рыбацкой сетью, безмолвно заскользили по волнам скошенной травы, прикрываясь тенью от низких туч. Их лошади, запряженные в пустые телеги, до поры прятались в подлеске. Их вел Рагнар Пустой Живот, знаменитый «лесной ярл», хотя никто ему не жаловал ярлство. Рагнар Пустой Живот грабил на дорогах и грабил в фиордах. Далеко от берега он не уплывал, ходили слухи, что в море его прослабляет и тошнит от рыбы.
Одни говорили, что он вышел из северного норвежского фюлька, другие уверяли, что настоящий отец его был лопарем, и вся родня давно отвернулась от него. Третьи утверждали, будто его отец – почтенный Харек Меняла из Бирки, и давно проклял сына. Многие ненавидели Рагнара за то, что он нарочно задирал сельских бондов, вызывал их на хольмганг, убивал и отбирал их имущество. Никто не мог возразить против честных поединков, но были люди, поклявшиеся мстить роду Харека Менялы. Они уже убили троих из рода Харека в отместку за преступления его сына, но Рагнар постоянно добавлял к своим лихим «победам» все новые злодеяния…
Болтали, что Пустой Живот в своей непомерной жадности посватался к дочери богатого кожевенника из Бирки, но получил отказ. Поскольку напасть на усадьбу в черте города ему было не по зубам, «лесной ярл» посулил смерть всякому, кто посягнет на его невесту. Шептались также, что Рагнар набрал в воровской хирд убийц, которые прятались от законной виры по лесам и не смели выйти к людям. Этих негодяев никто не мог остановить и никто не мог образумить. В любом сюсле, на любом тинге их ожидала виселица или пыточное колесо.
…Дага подкинуло, точно горячий уголек упал за пазуху. Спали все, крепким ранним сном перед очередным днем, полным тяжелой работы. Родичи дрыхли, спрятав под себя заскорузлые мозолистые ладони, посвистывая во сне, дыша дымной отравой.
Даг почувствовал, словно на макушке слегка сжалась волчья лапа. Будто далекие родичи волка Каласа пытались его предупредить о чем‑то!
– Мама, мама! – Он вскочил, путаясь в тяжелых шкурах.
Они приближались слишком быстро. Тявкнули собаки, но за воем ветра их не услышали. Двух псов бойцы Рагнара пристрелили из луков, еще двоим швырнули заготовленное жареное мясо с ядом.
– Эй, вставайте! Отец! – еще не совсем проснувшись, закричал Даг. Он вскрикнул еще громче, когда далеко в поле стрела прошила насквозь его друга Скилли, сына Каласа. – Скорее, воры, воры!!
Пастушьи псы большие, но добрые – они не кидаются на человека. Сторожевые уже метнулись со двора, подняли гвалт и тоже напоролись на стрелы.
Олав Северянин распрямился, в руке – широкий скрамасакс.
– Что такое? Чего он орет? – напустился он на Хильду. – Заткни своего ребенка!.. – но замолк тут же, напружинился остро, сам стал похож: на коварного волка. Приподняв ногу, застыл поперек выхода, приложив ладонь ко рту. Так серый хищник застывает молча за деревом, почуяв близко врага.
Мужчины спешно натягивали рубахи, хватались за ножи.
Разбойники перескочили внешний вал в трех местах, сами себе отворили ворота. Заблеяли овцы, взвился высокий женский крик. Это поднялся против нежданных гостей пастух и был зарублен тут же. Жену его не тронули, женщин «лесные викинги» предпочитали живыми. Пользовались, затем продавали таким же лихим разбойникам или подлым работорговцам, охочим до дешевого мяса. Те причаливали в тайных бухтах, не торговались, как в городах, связанных женщин не разглядывали. Спешно расплачивались, ставили парус, гребли изо всех сил на восток, в обход земли эстов…
Рагнар Пустой Живот напал на ферму неспроста. Он нарочно дождался, пока Сверкер вкопает столбы для своего нового дома. Но не только это привело лесного ярла. Его осведомители доложили, что с побережья прикатили три набитых битком фургона, и почти без охраны. Рагнар прельстился на крытые фургоны херсира Свейна. Не успел догнать их в лесу. Затем люди Свейна шли вместе с другим караваном, и тогда разбойникам добыча показалась не по зубам. Поэтому Пустой Живот обрадовался, когда фургоны вкатили на ферму Северянина. Так даже легче грабить, не придется перегружать в свои повозки! А главное – можно сразу решить две проблемы – спалить домишко этому выскочке, деревенщине Сверкеру, или как его там… И заодно прибрать к рукам богатую поклажу. А в том, что купцы везут богатый груз, «лесной ярл» не сомневался. Не зря колеса телег вязли глубоко в грязи.
«Лесной викинг» не учел одного важного обстоятельства. Он пересчитал людей в фургонах, убедился, что их всего четверо, и успокоился. Если бы он знал, кто скрывается от непогоды под глухим капюшоном…
Свейн Волчья Пасть вылетел во двор еще раньше, чем хускарлы кузнеца напялили рубахи. Он подпрыгнул и быстро полез вверх по особому столбу с засечками на крышу дома. Забравшись на крышу, Свейн моментально огляделся, пронзительно свистнул и свалился вниз. В руках его играли два легких топора на длинных рукоятках.
– Бьерн, Хледвир, – за мной! Олав, они взломали восточные ворота! Они хотят угнать моих коней!
– Снорри, Сверкер! – зарычал кузнец, вываливаясь во двор с секирой.
Топор кружил в его крепкой руке пушинкой. Разбойники просочились уже во внутренний двор, но замялись, получив отпор. Наискось метнулись три тени, мерзавцы уходили от прямой схватки. Женщины кричать не стали, тоже вооружались. Дага подхватила старшая сестра, потащила во внутренние клети. Там у Хильды уже готов был тайный сундук, из которого прорыт в глубину ход. Теплое узкое подземелье, можно отсидеться, никто не приметит.
Даг рванулся что было сил! И вырвался, сбежал на улицу. На выходе поскользнулся, больно проехался носом.
– Держи их, вон они! А‑а‑а…
Разбойников было десятка два. Они разделились на три группы. Одни атаковали склады, другие кинулись к повозкам херсира Свейна, третьи, во главе с Рагнаром, планировали снаружи запереть все дома, чтобы не дать мужчинам выйти. Они собирались поджечь новый дом. Или всю ферму спалить – тут уж как получится.
Но атака сорвалась. Их встретили не спящие беспомощные сельчане, а дюжина обозленных рубак.
Вспыхнул огонь перед капищем, женщины подожгли сигнальный соломенный стог. Пламя высокого костра могли заметить на соседней ферме. Чтобы заметили наверняка, Хильда часто заколотила в било, звон разнесся по рассветным полям.
В высоте над Дагом просвистело копье, уткнулось кому‑то в живот. Здоровенный рыжеусый детина рухнул, схватившись за древко. Из его рук со звоном выкатился нож:. Даг узнал кидавшего – старина Горм!
Старина Горм потерял ногу в набеге, лет тридцать назад. Порой, выпив пару кружек эля, он принимался загибать пальцы, подсчитывал своих боевых товарищей, с которыми штурмовал Чернигов, Изборск и литовские деревни. Получалось, что, благодаря ловкому удару черниговского ратника, Горм остался без ступни, но единственный из дружины дожил до пятидесяти лет. Мечом он махал изредка, разве что обучая мальчишек, в вот копья до сих пор кидал даже лучше молодых…
– Снорри, ты где? – сквозь лязг оружия доносился рык Северянина. – Сверкер, своих поставь на входе – защищайте женщин! Где пастухи?
– Даг! Где ты, Даг?! – голосила в темноте Хильда.
– Они убили его, убили…
– Огня сюда! Они уводят скотину!
– Свейн погнал их к воротам!
Небо расчистилось, близился рассвет. Понесло горелым, у горящего сена заржали привязанные лошади. У овчарни тоненько визжал раненый пес. Носились обезумевшие козы, мешали людям, выставляли рога.
Люди из дружины Свейна – Бьерн, Аки и двое скотников Северянина теснили обратно к воротам пятерых разбойников.
Калас яростно рычал на оружейном дворе, не в силах порвать цепь. С грохотом отворились западные ворота внутреннего вала. Вторая группа воров добралась до фургонов купца.
Особенно не соображая, Даг схватил упавший нож:. Он был тяжелый, гораздо тяжелее его игрушечных клинков, по железной ручке змейками вилось золото. Даг схватил нож: и побежал туда, где шумели сильнее всего.
Разбойники снаружи приперли двери землянок, где ночевали трелли. Поэтому те, даже при желании постоять за хозяина, ничего не могли сделать. Рагнар Пустой Живот умело командовал, хоть и не ожидал отпора. Первая его десятка вступила в бой, вторая разделилась. Одни запрягали в телеги хозяйских лошадей, другие врывались в дома в поисках ценностей, третьи отпирали птичники и загоны.
Когда Даг обежал дом по кругу, там, среди углубленных кладовых, начиналось самое интересное. Свейн Волчья Пасть убил уже одного и напал сразу на четверых угрюмых парней, которые ломали дверь кладовой. Дверь землянки попалась крепкая и нарочно была поставлена боком в прорытом тоннельчике, чтобы не вырвать и не вышибить тараном. Свейн ударил секирами с двух рук, оба лезвия пробили кожаные шапки вместе с черепами. Вытаскивать топоры было некогда, Свейн потянул с пояса длинный нож:. Двое уцелевших разбойников кинулись на него. Один упал со стрелой в глазу, второго свалил мечом Северянин. Из лука стреляли с крыши хозяйского дома.
Свейн с руганью вырвал из вражеских черепов оружие и побежал на помощь своим парням, дравшимся снаружи, у фургонов. Один фургон, как раз тот, в котором везли новый стреломет, воры успели выкатить за ворота. Рассвирепевший херсир кинулся следом, за ним – один из его воинов и Олав Северянин. А за ними – Даг с трофейным ножом.
– Воду тащи! Сбивай огонь!
– Хозяин, они воруют коз…
Тем временем у западных ворот разгорался нешуточный бой. Подручные Пустого Живота успели припереть снаружи вход в дом Снорри, а с ним ночевали двое слуг Свейна, каменщики и один заболевший свинопас. Ничего не понимающие мужчины ринулись со сна ко вторым дверям, а там их встретили стрелами и мечами. Харальд Безусый, один из парней Свейна, был ранен в плечо, и Снорри Северянину пришлось отступить в дом. Минуту спустя он услышал крики старшего брата и, проклиная себя за трусость, предпринял отчаянную вылазку, едва не стоившую ему жизни. Рагнар Пустой Живот напротив свободного выхода из дома поставил самого сильного своего рубаку.
Белобрысый норвежец огромного роста, нескладный и страшный, с обгоревшим лицом, грозил мечом всякому, кто пытался высунуть нос из дома. Его меч был раза в полтора длиннее, чем меч Снорри. Он загнал осажденных хозяев внутрь дома, припер дверь заостренным колом и остался сторожить. Сам Рагнар с подручными отправился грабить и поджигать пристанище старых женщин.
Наверняка подобная тактика оправдывала себя прежде. Разбойники нападали на фермы под покровом мрака, запирали жилые помещения снаружи, безнаказанно уводили скотину и только потом поочередно расправлялись с домочадцами. Но сегодня их затею сорвал семилетний мальчишка.
Еще одна тройка висельников торопилась с факелами и паклей к дому младшего кузнеца, но припереть ворота заготовленными кольями они не успели. Навстречу им вылетел Сверкер Северянин, в германском трофейном доспехе, с натянутым луком в руках. Он выпустил стрелу в горло ближайшему грабителю, тот упал на колени. В ответ кто‑то тоже выстрелил, но пластины доспеха легко отразили удар.
Из‑за плеча хозяина выскочили двое хускарлов с копьями и факелами. Уцелевшие воры кинулись наутек. Тогда Сверкер послал своих работников атаковать норвежца, того, что запер дверь в дом брата, а сам – кинулся к покоям матери. Там кричали женщины и пробирался уже вверх по столбам коварный огонь. Сверкер не знал, что его нарочно отвлекли, а новый дом за спиной тем временем обкладывают соломой…
Рагнар Пустой Живот выглядел очень грозно. На дело он ходил в длинной кольчуге, поверх нее надевал толстую куртку с железом. Она сковывала движения, но много раз спасала хозяину жизнь. Голову Рагнара украшал высокий шлем с змеиной головой, посеребренными крыльями по бокам и очень широкой носовой перекладиной. Благодаря этому шлему предводителя никто не мог узнать в лицо.
Рагнар выволок из дома за волосы визжащую служанку и… налетел на своего собрата по оружию. Тот ползал по двору со стрелой в горле, выронив два сундучка с монетами. Над вором возвышался Сверкер Северянин с верным луком в руках.
Рагнар зарычал и выпустил девушку. Младший брат Олава отбросил лук. Плотную брамицу, обнимавшую шею главаря, он пробить все равно бы не смог.
– Ага, это ты, гаденыш? – прошипел Рагнар. Он был выше молодого кузнеца на полголовы и на пару ладоней шире в плечах. Он так быстро перебрасывал меч из руки в руку, что глаза уставали за ним следить.
Неожиданным змеиным движением Пустой Живот ринулся на соперника. Сверкер еле успел отскочить, меч просвистел меньше чем в ладони от его головы. У младшего из братьев‑кузнецов боевого опыта почти не было, но он мгновенно понял, что имеет дело со свирепым и расчетливым убийцей. Выстоять в долгом бою против такого зверя не смог бы никто из Северян.
– Нападаешь по ночам, как трусливый лис? – язвительно осведомился Сверкер.
– Я тебя предупреждал – не трогай мою женщину! – Рагнар нанес серию рубящих ударов, все глубже загоняя противника в угол. Он был тяжелее, сильнее и намного быстрее молодого кузнеца.
– Если ты хотел говорить со мной, зачем привел остальных? – Сверкер с трудом парировал очередной боковой удар.
Меч задребезжал. По едва заметной смене тональности кузнец понял, что его оружие дало трещину. Какое‑то время он мог еще сражаться, благо руки молотобойца были очень сильны. Он мог сражаться, пока оружие не развалится в руке…
Сверкер не видел глаз своего противника, их скрывал металл шлема. При кажущейся неуклюжести и громоздкости, «лесной ярл» непрерывно танцевал. Дольше одной секунды он не оставался на одном месте, берег от удара ноги. Хотя сам атаковал достаточно однообразно – почти всегда рубил наискось, сверху вниз, от левого плеча. Дважды подставив клинок под страшный удар, Сверкер понял, что благоразумнее отскочить в сторону.
Если найдется место для прыжка!
– Мне с тобой не о чем говорить! – громыхнул Пустой Живот. – Ты оскорбил меня и весь мой род!
– Я честно сватался, а ты воруешь!
– Не тебе меня учить!
В этот миг вспыхнула солома под крышей нового дома. Того самого дома, который Сверкер с таким усердием строил для будущей супруги Туве. Стало светло, оба противника оглянулись по сторонам в поисках подмоги. Люди Свейна и хускарлы дрались с грабителями у восточных ворот, мешая угонять телеги. У ног Рагнара дергался в конвульсиях еще один разбойник, получивший стрелу в глаз. Его подстрелил юный данник Олава с крыши. Другие «отважные рыцари удачи» бросили ворошить в доме сундуки старух и давно пустились в бега.
– Туве сама решит, за кого ей идти! – прохрипел Сверкер.
– Из‑за тебя надо мной смеются холопы, – соперник выплюнул грязное ругательство. – Говорят, что Рагнара уже бабы не слушаются!
Сверкер и Рагнар опять сшиблись мечами. В следующие несколько минут искры разлетались от них веером. Рагнар смеялся, показывал язык. Он играл с противником, как кот с уставшим мышонком. «Лесной ярл» почти не нападал, но вовремя подставлял меч, так что инерция мощных ударов Сверкера возвращалась к нему же. Если бы младший Северянин ежедневно не махал в кузнице кувалдой, у него давно от боли отнялись бы кисти рук. В какой‑то момент кузнецу показалось, что враг ослаб. Он стал теснить тяжело одетого противника в угол двора. Сверкер уже обрадовался, что побеждает, но «лесной ярл» внезапно сменил тактику. Он резко пригнулся и стал бить по ногам.
– Я сделаю тебя калекой, щенок! – прорычал Пустой Живот. – Посмотрим, кто пойдет замуж: за безногого, гы‑гы‑гы!
Одного хлесткого удара хватило бы, чтобы перерубить ногу. Защищаться без щита Сверкер не умел, он отскакивал и кружил, спасая колени, благо на замах тяжелого меча уходило немало времени. В результате младший кузнец снова оказался зажатым в угол, между покатой стеной дома и поленницей дров. Рагнар захохотал, затем опять свистнул, призывая помощь.
Тем временем с другой стороны от горящего дома продолжалась своя часть драмы. Длинный норвежец, правая рука главаря, отступил под ударами хускарлов, сделал вид, что сдается, и неожиданным выпадом распорол одному юноше живот. Против норвежца стояли простые хусманы‑скотники, отец и сын. Отец, не помня себя от горя и ярости, кинулся на врага, который был в два раза тяжелее и выше на две головы.
В эту секунду Снорри Северянин, запертый изнутри, высадил наконец двери собственного дома и выбежал наружу с другими парнями. Великан‑норвежец увидел, как оборачивается дело, и предпочел бежать. Он обогнул дом, где жила мать троих кузнецов, и… с ходу налетел на Сверкера, который с трудом отбивал удары главаря шайки. К сожалению, Снорри и другие не кинулись его догонять, они помчались в другую сторону, на шум схватки.
– А ну, прижми этого щенка! – радостно приказал своему дружиннику Рагнар. – Только не убивай, я сам его прикончу! Я не хочу его слишком быстро убивать, хе‑хе!
Норвежец взмахнул своим чудовищным мечом. Первым же ударом он выбил оружие из рук Сверкера. Противостоять его невероятной силе Северянин не мог. Затем белоголовый оскалился, перехватил рукоять поудобнее и ударил сверху вниз, словно добивал лежащего. Наверняка этот прием был надежно отработан, поскольку одним тычком норвежец пригвоздил младшего кузнеца к земле. Но Сверкер успел сдвинуться влево. Поэтому меч несильно распорол бок под мышкой и запутался в кольчуге. Сверкер пытался встать и не мог. Позвать на помощь он тоже не мог, мешал стыд. Получив подкрепление, Рагнар захохотал и взмахнул своим оружием. Взмахнул прицельно, собираясь не обезглавить поверженного противника, а для начала разрубить грудную клетку.
Сверкер сжал зубы, чтобы не вскрикнуть перед смертью.

Глава двадцать седьмая

В которой Даг впервые пробует чужую кровь, а Снорри Северянин отправляется в последнюю дорогу 

Тут случилось событие, которое позже описывали по‑разному, а когда Горм сложил небольшую восьмистишную драпу, получилось совсем уж далеко от правды, но зато красиво и долго. На самом деле все произошло в считаные секунды…
Олав Северянин и Свейн Волчья Пасть добрались до внешних ворот, когда уцелевшие злодеи уже гнали скотину к лесу. Их было четверо, они даже не обернулись, не ожидали нападения. Пятый бандит, стоя в фургоне Свейна, наяривал едва проснувшихся лошадей. Еще две повозки были сцеплены между собой, тюки и ящики вскрыты…
Олав догнал погонщиков, ударил одного в затылок, не предупреждая. Тот ткнулся в землю и затих. Двое воров повернулись к кузнецу, схватились за топоры.
Под первым топором Олав пригнулся. Не вставая, хлестко вытянул врага по ногам.
Даг заорал восхищенно, когда «лесной викинг» рухнул на колени. У него были разрезаны под коленями оба сухожилия. Схватив топор, он стал вращать им над головой. Изо рта его летела слюна, глаза лезли из орбит. Разбойник готовился захватить с собой в Вальхаллу своих врагов, но Северянин не удостоил его внимания. Тем временем люди херсира Свейна достали из луков еще двоих воров.
Свейн Волчья Пасть огромными скачками догонял свою повозку, укрытую навесом. Колеса тряслись и застревали в мешанине сырой земли и прошлогодней гнилой травы. Поняв, что уйти не удастся, возница спрыгнул навстречу преследователю, выставив меч в правой руке. В левой он вращал удивительное оружие, Даг видел такое впервые в жизни. Это была довольно короткая палка с цепью на конце. На другом конце цепи, со свистом вспарывая воздух, кружил железный шар с острыми шипами.
– Аки, ко мне! – Херсир кликнул своего длинноногого молодого слугу с луком. Аки как раз собирался перерезать глотку тому разбойнику, которого Олав Северянин лишил ног. Разбойник вовсю отбивался, стоя на коленях, но силы были неравны. Хусманы его окружили и подняли на копьях…
Свейн ударил топором сбоку, метя противнику в поясницу. Даг уже знал, что подобный удар непросто отбить. Но бандит отклонился, взмахнул своим диковинным оружием. У Дага вырвался крик ужаса – цепь обмоталась вокруг топорища, и топор вырвался у Свейна из рук! Разбойник издевательски захохотал, задрав к небу спутанную бороду. Самое страшное – он чем‑то походил на дубового бога Тора, того, что стоял под навесом капища в центре двора. Такие же мохнатые брови, тяжелый подбородок и квадратные плечи!
– Эгей, парни, все ко мне! – прокричал позади кузнец. – Где‑то Сверкер свистел, ему нужна помощь! Живее, найдите моего брата!
– Хозяин, дом горит!
– Эй, выпустите нас, нас заперли!
На противоположном краю фермы Снорри Северянин сообща с каменщиками и пастухом бился с четырьмя разбойниками. Мастеровые и крестьяне не умели сражаться, очень скоро все оказались ранены или лишились оружия. Каменщики разбежались, зато на помощь Снорри примчался дружинник из хирда Свейна. Молодой Хледвир один потеснил мародеров, увешанных добром, однако те не желали бросить добычу. Отступая под ударами секиры, они торопились к воротам и тащили на себе сундуки с ценностями.
Разбойники подожгли новый дом Сверкера, вовсю запылала солома в двух стогах по соседству. Главную задачу, поставленную Рагнаром, они выполнили, драться дальше им совершенно не хотелось. Снорри Северянин в глубоком выпаде достал одного вора, тот выронил сундук, с проклятиями схватился за локоть. Другой разбойник ударил мечом по топорищу Снорри и выбил секиру из рук кузнеца. Северянин схватился за нож:, но разбойники не хотели больше драться. Распахнутые ворота были совсем близко, за ними – темнели поля и лес.
– Бежим, бежим! – хрипел раненый вор. – Эй, помогите! Убейте этого мальчишку!
Снорри потянулся за стрелой, но стрел не осталось. Хледвир, дружинник Свейна, дрался сразу с двумя «лесными викингами». Воодушевленные его смелостью, из укрытия вернулись оробевшие хусманы. Свинопасы и каменщики, давно не державшие в руках меча, подобрали где‑то копья, стали теснить разбойников с фланга, как загоняют в стойло взбесившихся жеребцов. Откуда‑то раздался переливчатый свист.
– Слышали? – завопил один из грабителей. – Рагнару нужна помощь! Он остался там!
– Эй, кто‑нибудь, заприте ворота! – надрывал глотку Снорри. – Не давайте им сбежать!
Поняв, что скрыться не удастся, воры покидали добычу и всерьез принялись рубиться. К ужасу мирных селян, вояки Пустого Живота получили помощь. Ковыляя, опираясь друг на друга, из‑за пылающего дома Сверкера вынырнули еще двое с окровавленными топорами. Один тащил на себе тюк с серебряными подсвечниками и ценной парчой. Он тут же отшвырнул добычу и снял со спины лук…
…В это время, с другой стороны фермы, на глазах Дата продолжался бой. Свейн Волчья Пасть и уцелевший разбойник кружили в глубокой луже, делая попеременные выпады. Разбойник вращал увесистой булавой, меч у него был тоже диковинный, изогнутый, с расширенным утяжеленным концом. Наконец херсир издал победный вопль и ринулся в атаку. Длинноногий Аки, его слуга, бежал к ним со всех ног и на бегу натягивал тетиву. Такое Даг тоже видел впервые, он выпучил глаза и застыл, забыв, что сам стоит по щиколотку в ледяной грязи.
Аки выпустил стрелу в прыжке. Она ударилась о куртку вора, прошитую китовой костью, и сломалась. Тогда Свейн обманул врага. Не стал бить сбоку, крутанул топором пару восьмерок и неожиданно метнул его врагу прямо в лицо. Хрустнула лобная кость, вторая стрела Аки уже не понадобилась. Защитники фермы ринулись обратно, к свету разгоравшегося пожарища.
Даг припустил следом за дядей Свейном. Воры успели поджечь дрова под навесом и дом матери Северянина.
Женщины тушили дом всеми подручными средствами. В дыму Даг заплутал, закашлялся и… ошибся направлением. Задыхаясь в жарком мареве, он обогнул пологую стену из спрессованного торфяника и… уткнулся в спину Рагнара Пустой Живот.
Рагнар как раз взмахнул мечом. Кровавые блики танцевали на его панцире. Между расставленных ног разбойника Даг увидел искаженное болью лицо дяди Сверкера. Великан с длинными белыми волосами пригвоздил того мечом к земле.
– Оставь щенка мне, я сам выну ему сердце, – говорил как раз Рагнар своему дренгу.
Больше Даг не думал.
Он размахнулся тяжелым трофейным ножом и всадил его под колено неуловимого разбойника Рагнара, прямо под кожаный ремень наколенника. Он сделал так, как поступали охотники, подрезая жилы оленям. Сам упал следом за ножом, но хватило силы вырвать оружие и полоснуть еще раз, справа налево, поперек напряженного сухожилия.
Рагнар взвыл от боли, колено его подкосилось, удар не достиг цели. Он дрыгнул раненой ногой, смахнул Дага, как пушинку, развернулся… и получил по затылку страшный удар дубиной. Это подоспели прежде запертые трелли, Фотий и Путята. Мечей рабам не полагалось, но Путята весьма удачно орудовал оглоблей, а Фотий подобрал рогатину и оброненный кем‑то топор. Следом за словенами к месту сражения спешили и другие трелли. Двор заполнялся людьми.
Норвежец страшно завопил и кинулся на новых противников. Он был уверен, что легко разделается с безоружными холопами, а палки он за оружие не считал. Он широко размахнулся мечом и… получил оглоблей в зубы.
– Гы, шустрый какой! – сказал Фотий и без размаха всадил длинную рогатину врагу в пах. Норвежец захрипел, глаза его едва не выкатились из орбит. Из‑за дома выбежали хускарлы Сверкера, за ними поспевал одноногий Горм с двумя копьями наперевес…
– Мальчишка свалил Рагнара! – радостно крикнул Путята.
…А за домом Олава, у восточных ворот, бой почти закончился. Троим налетчикам удалось вырваться и убежать к лесу. Двоих зажали в узком простенке между овчарней и кладовками. Пока крестьяне неумело орудовали дубинами и ножами, подоспели опытные хускарлы с мечами, но бандиты дрались как загнанные в угол крысы. Они ранили двоих пастухов, и Снорри Северянин уже склонялся к мысли выпустить их.
– Пусть бегут, – сказал он своим треллям. – Мы достанем их стрелами в поле…
Рабы послушались, отступили назад, но в этот самый момент из задымленного, обгоревшего дома матери Северян женщины с плачем вынесли старую бабушку Унн. Она задохнулась в дыму. Мужчины обернулись на крики. Один из разбойников, зажатый в углу рогатиной, почувствовал слабину. Он наложил последнюю стрелу и выпустил ее в Снорри Северянина. Под мышку, в щель доспеха.
– Снорри! Не‑ет!..
Средний из братьев, отец троих детей, лучший кузнец сюсла, умер мгновенно. Женщины выдохнули хором, набирая в грудь воздух для нового крика. Хускарлы разом кинулись на уцелевших воров, втоптали их в землю, порвали на части, но Снорри никто оживить не сумел…
С другой стороны горящего дома Даг выплюнул выбитый зуб, приподнялся и снова упал навзничь. В голове гудело и кружилось. Рагнар Пустой Живот, получив удар дубиной по затылку, медленно сложился, скрипя панцирем. Из‑под шлема на бороду и грудь густо закапала кровь. Разбойник упал, трелли на него навалились, начали вязать, но рано обрадовались.
Норвежец, которого уже сочли мертвым, снова был на ногах. Размахивая мечом, он отогнал холопов. Фотию распорол бок, но несильно. Рагнар Пустой Живот, кряхтя, поднялся, подволакивая ногу, заковылял к воротам. Крылья с его шлема отвалились. Одноногий Горм выгнулся назад, метнул копья с обеих рук. Рагнар вовремя упал, точно спиной почуял опасность. Копья просвистели поверху, застряли в створке ворот.
– Держите его, держите! Не давайте ему сбежать!
Откуда‑то возник еще один слуга Рагнара, весь перепачканный кровью, с оскаленной пастью. Он тащил за собой упиравшегося коня. Конь ржал, отказывался приближаться к огню. «Лесной ярл» собрал последние силы, запрыгнул в седло. В спину ему ударила стрела, сломалась, не причинив вреда.
– Держите его! Держите!
Сразу две стрелы проткнули разбойника, грудью заслонившего своего хозяина. Он упал на колени, снова встал, отмахиваясь мечом, закрывая просвет между домами. Наконец, его добили. Но Рагнар Пустой Живот пришпорил коня и ускакал.
– Эй, седлайте! За ними, в погоню!
– Дом горит! Все за водой, живо!
– Бабушка Унн умерла, бедная Унн задохнулась… Даг приподнял голову. Оказалось, что после удара он отлетел на несколько шагов и ударился затылком о створку ворот. В голове звенело, точно стая ос вылетела из гнезда. По лицу мальчика текла чужая кровь, кровь «лесного ярла». Даг высунул язык и слизнул соленые капли. Следующее, что увидел мальчик, – изумленное лицо громадного норвежца. Тот обеими руками держался за копье Горма, но не мог вытащить. Копье глубоко застряло у него в горле, а топор Фотия – в бедре.
– Снорри убили! Гей, Олав, они убили Снорри!
– Олав, трое наших ранены!
Новый дом Сверкера с кряхтением оседал. Столбы заваливались в стороны, похожие на стариковские зубы. Девушки и парни носились к колодцу, плескали воду на стены, но торф чадил изнутри. Вода не помогала. Самые отчаянные обертывали себя мокрыми тряпками, врывались внутрь, вытаскивали инструмент и все, что попадало под руку.
Черный от горя и копоти Сверкер баюкал на коленях голову брата. С соседней фермы с гиканьем принеслись всадники, их отправили в погоню. Олав Северянин с багром носился по крыше, сбрасывал вниз пылавшие головни. Гудрун, жена Снорри, билась в истерике. Крестьяне лупили связанных воров…
Но Даг ничего этого не видел. Даг улыбался, проваливаясь в багровый туман. На губах он ощущал кровь врага!

Глава двадцать восьмая

В ней семья Северянина справляет две тризны, Сверкер дает клятву на могиле, а молодая Ауд отправляется следом за хозяином 

Солнце нехотя всходило над озябшим лесом, косые лучи освещали жуткую картину разгрома. С соседней фермы торопилось подкрепление. Заметив спешившую подмогу, уцелевшие разбойники метнулись к лесу.
Горм послал им вдогонку еще одно копье. Попал в ногу молодому парню, тот упал и был затравлен собаками. Никто не пришел ему на помощь – ни свои, ни чужие.
Работники отца собирали с убитых оружие и доспехи. Доспехи оказались никудышные, но нашлись две куртки из оленьей кожи, с костяными пластинками под подкладкой, и много хорошей обуви. Приличную кольчугу до колен, наручи и закрытый шлем обнаружили только на двоих мертвецах. Все трупы стащили в ряд за валом, послали гонца в Бирку за лагманом.
Даг бродил за отцом по пятам с завязанной головой. Когда прочих мальчишек выпустили из вынужденного заключения, их зависти не было предела. Кроме Дага в ночном приключении участвовал лишь старший сын пастуха, да и то он не дрался, а ловил разбежавшихся кур. Зато Даг, с разбитым глазом, вздутой губой и ободранной спиной, вышагивал как герой древних саг.
Троих пленных разбойников раздели и привязали к телеге. Их на следующее утро увез лагман, чтобы судить на тинге. Многим бондам насолили разбойники, и стражу за ними прислали немалую. Сверкер порывался всем троим поджарить пятки, но старший брат не разрешил.
– У этих людей есть родичи, – рассудил он. – Зачем нам платить виру? Пусть их судят другие!
– Теперь покажите мне героя, который спас своего дядьку Сверкера! – гудел одноногий Горм.
– Вот он, вот мой лучший племянник, – Сверкер лежал белый, только прокушенные губы кровили.
Женщины меняли на нем льняные повязки, но кровь быстро просачивалась наружу. Жена Снорри, белоглазая Гудрун, им не помогала. Она второй час стояла на коленях перед деревянной статуей Тора, молилась за мужа, брызгала в жертвенную чашу кровь петуха, окунала туда язык. Матери убитых работников не плакали, выли вполголоса, как псины, потерявшие щенков. Покрывало из липкого весеннего снега нарастало на их распущенных волосах, на запрокинутых лицах мертвецов. Восьмерых убитых разбойников сложили рядом с погибшими защитниками фермы. Из людей Олава сложили головы трое и один человек у Свейна.
За баней Северянин долбил топором мерзлые бревна. Трелли ему помогали, готовили погребальные костры. Собаки носились по розовым следам, жадно принюхивались, лизали лед. Безумие боя тянуло их к лесу, к диким братьям‑волкам. Волк Калас хмуро горбился на цепи. Один его сын погиб, но Калас не знал своих сыновей…
Сожгли бабушку Унн за границей конских черепов, в семейном кургане. Рабы вырыли круглую площадку, обложили ее камнями, заготовили землю, чтобы потом можно было насыпать курган. Унн завернули в два ценных куска ткани, будто она собиралась на пир, укрепили ткань тремя брошками – на плечах и под грудью. Хильда и жена Снорри не пожалели своих украшений. Янтарь и жемчуг добавили красоты усопшей. Ее длинные седые волосы девушки красиво расчесали и уложили. Поверх ткани покойницу обрядили в длинное шерстяное платье на случай холодной зимы, прочие ее платья подготовили в отдельном сундучке.
Одноногий Горм с утра разносил эль, пил сам и распевал печальные висы, но к обеду женщины сменили его. Они усадили мертвую Унн на мягком кресле в самой глубине будущего кургана и стали собирать ее в дорогу. Забинтованному Дагу тоже нашлось дело – он бережно держал складные бронзовые весы с набором гирек, которыми обычно пользовалась матушка Унн. Весы поставили слева от скамеечки для ног. Туда же положили готовое сукно, пряжу и поставили старый ткацкий станок.
Приехали соседи. Мужчины облили медовухой деревянные статуи богов и пустили рог по кругу. Когда лица раскраснелись, Олав собственноручно зарезал двух кошек, любимиц бабушки Унн. Их завернули в теплые овчины, положили справа от ног хозяйки, чтобы она, проснувшись в небесной усадьбе, сразу могла их погладить. Следом за кошками зарезали двух овец, двух собак, двух петушков и двух курочек. Всех убитых животных разместили в правильном порядке, как и положено у домовитой хозяйки.
Олав предлагал предоставить бабушке лошадь, тем более что одна кобыла постарела и все равно должна была пойти под нож:, но Хильда уперлась, что и того довольно. Зато старушке полагался целый ворох чистых шкур и ларец с ее собственными драгоценностями, доставшимися ей еще от первого мужа, отважного викинга Хаука Дубовый Череп. Там была парча шести видов, тонкие сосуды и бусы из стекла, инкрустации и чеканки, и даже золотые кубки, взятые в свое время в христианском монастыре. На шею Унн навесили сразу пять нитей крупного жемчуга и целую кучу камней сложили в ногах.
Женщины запели, приняв свою порцию хмельного меда. Мужчины разожгли костер сразу с четырех сторон. Когда огонь догорел, в золу стали кидать глину. Дагу тоже пришлось поработать лопатой; каждый из мужчин семьи, даже самый маленький, принял участие в прощальном обряде. Над глиняной кучей соорудили насыпь из плоских камней. Осталось забросать могилу землей и оставить так на лето. К следующей осени очередной фамильный холм покроется пурпурным покрывалом вереска и ничем не будет отличаться от мест упокоения других предков. Нынче славный воин Хаук Дубовый Череп лежал рядом с матушкой Унн, только привезли его из моря разрубленного на части примерно тридцать лет назад.
Одноногий Горм откашлялся, хлебнул спиртного и затянул новую вису, сложенную в честь бабушки Унн:

Нет у нас серебра
С полей покоренных
Что звенело бы
Голосом твоим юным!
Нет у нас палат
Полных камнями
Чтобы тебе вознести
Валькирий почести
Кони ретивые, я знаю,
Скачут всех оповещая
Из Фрейи великого дома
О твоем благородстве…

На следующий день, когда Унн вознесли все положенные почести, началась тризна по Снорри Северянину. Олав распорядился принести и расставить вокруг места упокоения малых идолов всех богов. С вечера Одину пожертвовали свежей козлятины, за ночь мясо пропало, и мужчины сочли это добрым знаком. Теперь можно было не сомневаться, что Снорри Северянин удачно доберется до небесной усадьбы.
Люди Свейна Волчья Пасть привезли два бочонка крепкого франкского вина. После первого бочонка родичи и соседи хором затянули песню. Из усадьбы тетушки Ингрид доставили по суше маленький старый драккар, вполне годный для последнего путешествия.
Олав Северянин щедро оплатил все приготовления, он пожелал, чтобы брат был похоронен как самый достойный викинг. Гордость запрещала Северянину плакать, однако он часто смаргивал и тер глаза, наблюдая, как трелли на волокушах тащат маленький корабль. Ингрид приехала сама и привезла работников, чтобы те покрасили и привели в порядок древнюю подгнившую ладью. Оружие Снорри Северянина разбили и погнули молотками, прежде чем сложить в ладью. Только он мог воспользоваться своей разящей сталью после смерти!
Свейн Волчья Пасть дал своего коня. Хусманы‑скотники сообща поднесли барана, козла и петухов. Соседи с фермы Жаворонка подарили покойному редкую дорогую кольчугу, ее когда‑то носил дед нынешнего хозяина усадьбы. Снорри усадили под навесом на корме, а на дне ладьи выросла гора подарков.
Пока трелли обкладывали борта корабля камнями и готовили дерево для костра, Северянин снова глотнул вина и обратился к присутствующим с речью. Кузнец крепко выпил, его язык заплетался, но гости и родичи сами находились в похожем положении. Олава Северянина поняли даже те, кто давно принял лишнего.
– Мой брат оставил добрую хорошую жену. Гудрун сейчас нелегко, она оплакивает мужа. Кроме того, она носит ребенка Снорри… Гудрун мы не станем спрашивать… Но мы спросим у женщин…
– Не‑ет!! – издалека вскричала белоглазая Гудрун. – Нет, я хочу уйти вместе с ним! Почему не поджигаете? Поджигайте, я хочу сгореть вместе с ним!
Даг ахнул и побледнел, когда растрепанная вдова раскидала нетрезвых мужчин и попыталась влезть в лодку к мертвому мужу с факелом в руках. Кое‑как ее повалили, облили водой, отобрали факел.
– Нет, ты не уйдешь вместе с ним, – твердо заявил вдове старый Горм. – Ты сама знаешь, что Один не соединит вас в небесной усадьбе! Потому что ты хочешь убить будущего ребенка и у тебя еще не выросли старшие сыновья!
– Не позволяйте ей! Держите ее!..
Многочисленные Северяне и гости стихли. Лишь ветер насвистывал в глазницах конских черепов.
– Среди нас нет говорителя закона, но есть старики, кто хорошо знает закон. Давайте спросим их, как быть? – предложил херсир Свейн.
– Это верно, это правильно, – забормотали хусманы. – Ингрид привезла с собой старого Торфина, и с овчарни Халльварда Жаворонка явился старый Кнуд Норвежец, ему шестьдесят четыре года, он такой старый, что все знает!
– Да, спросим стариков!
Даг ловил каждое слово, заглядывал в лица взрослым, но на сей раз не мог угадать, какую проблему они решают. Столь масштабные похороны случились в его памяти впервые.
Степенные старики, облаченные доверием, собрались в кружок. Горм Одноногий вызвался огласить их решение.
– Снорри был воин и хозяин, он был свободный бонд на земле своих отцов. Он имеет право взять с собой женщину и слугу. Но он умер не в походе на чужбине. Женщина должна пойти за ним добровольно, она сама должна выбрать, с кем ей дальше жить. С нами или со своим хозяином. Если такой женщины не найдется в усадьбе, мы пошлем надежных людей купить рабыню, но так будет хуже для Снорри Северянина. Как мы можем быть уверены, что чужая женщина станет ему доброй женой?
Гудрун снова заплакала, но уже иначе, тихо и жалостливо. Вместе с ней заплакали и другие женщины. После третьей кружки медовухи у многих глаза были на мокром месте.
– Теперь спросим у хозяек, – Горм вернул беседу в прежнее русло.
– Да, спросим у хозяек, – поддакнули нетрезвые родственники. – Обычай надо соблюдать… закон надо соблюдать…
– У Снорри были еще две наложницы, пусть идет одна из них, – предложил один из стариков.
– Я уйду с ним, – раздался вдруг тоненький, но твердый голосок.
– Ауд пойдет… – прошелестело в толпе. – Ауд согласилась…
– Эй, разве так можно?
Плотная стена людей заколыхалась. В центре живого коридора возникла худенькая фигурка младшей наложницы Снорри Северянина. Снорри купил ее всего полгода назад, но все забыли настоящее имя плененной темноволосой иноземки. Ей давно дали новое имя – Ауд. Девушка хорошо работала, слушалась хозяина и ладила с его женой Гудрун. Полгода ее никто не замечал. И никто не ожидал от тихони такого смелого поступка.
– Мы должны спросить у Гудрун, хорошо ли будет Снорри с этой женщиной, – важно произнес Горм. – Если она сварлива, злословна или ленива, лучше мы купим ему новую рабыню.
– Она… она любила Снорри, – всхлипнула Гудрун. – Она будет доброй женой. Она любит его…
– Тогда ты пойдешь с ним, – объявил Торфин из усадьбы Ингрид и указал пальцем на дрожащую Ауд. – Гей, женщины, нарядите ее!
В толпу опечаленных хусманов словно влили свежего горючего масла. Похоронный обряд заблистал с новой силой, вылетела пробка из второй бочки вина, женщины уложили тело Снорри на шкуры и принялись сооружать над ним походный шатер. Для настоящего шатра места не хватило – Ингрид привезла слишком маленькую лодку. Но получилось все равно красиво! Дагу тоже понравилось, как пышно и достойно провожали в дальний путь дядю Снорри…
Потом Горм затянул печальную драпу, которую якобы сочинил накануне. На самом деле драпу он сочинил много лет назад в честь другого погибшего родича, а нынче только подставлял новые имена, но соседи все равно растрогались и прилежно подпевали.

Песнь пою о брани
Снорри, крепкий воин
Радость нес дружине,
А врагам несчастным –
Мор и разорение
Твердой дланью правил
Своим домом честно
Но великой скорбью
Полны наши души
Умер, в стан героев
Отнесут героя
На плащах валькирий…

Олав Северянин приказал женщинам уйти, малышей тоже увели, как и накануне, перед сожжением старой Унн. Остались четверо старушек и Хильда, они и провели посмертную брачную церемонию. Ауд переодели в простую белую рубаху, расплели ей волосы и хорошенько угостили вином. Женщины стали плакать и запели особую свадебную песню, а пожилые музыканты подыгрывали им на кантеле, бубне и флейте. Ауд дрожала крупной дрожью, когда ее трижды провели вокруг похоронного корабля.
Даг близко увидел ее застывшее лицо, оно стало белым и рыхлым, как пролежавший в море камень. Глаза девушки смотрели куда‑то вдаль. На втором круге ноги Ауд ослабли, она повалилась на бок. Старушки подхватили наложницу, влили ей в рот несколько ложек снадобий. Ауд согнулась пополам, закашлялась, но дальше пошла сама. Только шла немножко странно, точно ее заносило на сторону. После следующего похоронного круга мужчины стали постукивать мечами по ножнам. Затем стук стал заглушать музыку.
Когда старушки под руки провели Ауд мимо строя мужчин, у Дага заколотилось сердце, а волчья метка на макушке стала пульсировать. Флейта свистела пронзительно, к бубну подключился барабан. Все свободные мужчины, кому позволялось носить оружие, методично ударяли клинками о что‑то твердое или притоптывали.
– Пусть новая жена посмотрит, не пора ли ей идти, – каркнул сморщенный Кнуд Норвежец.
– Пусть посмотрит, не пора ли, – эхом отозвался Горм и другие.
– Не ждет ли ее муж:?..
Девушку поставили перед двумя высокими рогатинами, их врыли в землю и на каждую повесили по отрубленной бычьей голове. Бычья кровь стекала по столбам до земли, собаки слизывали ее. Поверх рогатин укрепили перекладину. Олав назначил двоих достойных мужчин в помощь – своего соседа Халльварда и мясника. Они поднялись на приступки, подхватили Ауд за бока и стали подбрасывать вверх. Одновременно, по команде Горма, трелли подожгли сухие дрова вокруг ладьи. Ауд взлетала над окровавленными жердями, волосы ее вздымались, лицо тонуло в клубах дыма.
– Смотри, смотри хорошенько! – кричали снизу женщины.
– Вижу. Вижу. Вижу, – взвизгивала Ауд. Глаза ее закатились, волосы взлетали на ветру, подол задрался.
– Кого ты видишь? Ты видишь своего мужа? – настойчиво допрашивали девушку старики.
Ауд не хватало дыхания, ей в лицо валил густой вонючий дым. Кроме того, очевидно, подействовали снадобья Хильды.
– Вижу его. Вижу Снорри, – подпрыгивая, прокричала она. – Он красивый. Идет впереди. Ведет белогривого коня.
– Спроси его, хочет ли он тебя?
– Он хочет меня… он улыбается… – простонала девушка.
– Видишь его?
– Вижу его. Я хочу к нему…
Рядом с Дагом бегом пронесли еще двух петухов, разрезали им горло прямо над усами грозного Тора. Старушки завывали в такт вскрикиваниям юной наложницы. Когда Ауд опустили на землю, она тряслась и роняла слюни. Женщины внесли ее в ладью и уложили под шатер, рядом с ее остывшим мужем. Дальше Даг не видел, что происходило, потому что его поймала мать и силой уволокла домой. Даже Сверкер не сразу рассказал, что там было, потому что он тоже считал Дага маленьким.
Оказалось, что в шатре с девушкой должны были лечь поочередно четверо из мужчин, назначенных Олавом как главой рода. Затем ей на шею надели красивый шнурок и задушили. А сжигали их со Снорри вместе, чтобы после смерти они не разлучились случайно. Когда Даг услышал конец истории, которую ему не дали досмотреть, он на мать почти не обиделся. Подумаешь, никакой особой тайны! А Сверкер лежал весь замотанный в лен, сам белый от потери крови. Ему дозволялось немножко поплакать по старшему брату, но он позволил себе только две крошечные слезинки.
– Я убью Рагнара, – прохрипел Сверкер.
– Мы убили людей, которые могли прийти с Рагнаром, но они могли прийти и без него, – парировал Горм Одноногий.
– Как так? – разозлился Сверкер. – Разве я не знаю, с кем я дрался?
– Никто, кроме тебя, с Рагнаром Пустой Живот не разговаривал, – печально сказал Олав Северянин. – Те разбойники, кто выжил, признаются во всем на дыбе. А если не признаются? Сверкер, ты подумал, что тогда будет? Мы видели человека в закрытом шлеме. Он был среди тех, кто поджег твой дом. Этот человек не нападал на Снорри и никого первый не убил. Что мы ответим на тинге, брат мой, если лагман обвинит нас в наговоре?..
– Это был он, Рагнар! – сердито перебил Сверкер.
– Если лагман скажет, что мы врем, что тогда? Мы будем платить виру за оскорбление честного человека?.. – начал Горм, но Сверкер только отмахнулся. Он уже понял. Он отвернулся к стене и позволил еще двум слезинкам скатиться по щекам.
– Вы сговорились! – с упреком бросил он. – Вы предали его!
– Сверкер, ты знаешь, что Снорри был и мне как брат, – мягко сказал Свейн Волчья Пасть. Он переглянулся с Олавом и подсел на край постели к младшему кузнецу. – Никто не посмеет сказать, что херсир Свейн трусоват. Однако вам не стоит затевать кровную вражду с большой семьей Харека Менялы, пока вы не докажете, что здесь побывал его сынок… Мы знаем, что он тебе угрожал из‑за женщины. Ты не будешь убивать его из‑за угла, Сверкер. Ты поступишь как настоящий мужчина и обретешь этим еще больше уважения. Ты выступишь на тинге и обвинишь его. Тогда мы посмотрим, как он выкрутится.
– Мы убьем его честно, чтобы люди Харека не убивали наших женщин, – сказал Горм. – Иначе будет еще хуже. Они зарежут не тебя, а того, кто подвернется им на пути.
Даг слушал и стучал зубами от возбуждения. Какие счастливые эти взрослые, думал он. Если бы я вырос чуточку побольше, я догнал бы подлого Рагнара в лесу и зарубил без всякого суда!
– Я клянусь, Сверкер, что не оставлю тебя, – произнес Олав. – Мы завершим это дело вместе.
– Я клянусь, что отомщу подлому гнезду гадюк, – внес лепту Свейн Волчья Пасть. – Он будет прятаться, но в этот раз не уйдет. Я вырву ему печень.

Глава двадцать девятая

В которой трелли роют яму для бога, сосед сватает вдову, а Даг постигает основы правосудия 

Спустя пару дней, несмотря на героическое поведение, мать отправила Дага на работу. Его забрал Путята на красильню, приводить в порядок разбитое хозяйское добро. После набега «рыцарей удачи» красильня имела крайне плачевный вид. Пасмы льна и шерсти перепутались на полу, оказались закрашенными одновременно мареной и ярко‑синей вайдой, зато все стены были забрызганы раствором желтой резеды. Убегая, воры прихватили мешки с орехами и луковыми очистками, но мешки порвались. Теперь ценные орехи, из скорлупок которых добывали коричневую краску, стали лакомым кормом для прожорливых свиней. Путята, охая и ахая, наводил порядок, а Даг скрепя сердце отгонял жадных поросят. Конечно, после обретения воинской славы эта деятельность Дага немного унижала, но Горм пообещал научить его метать ножи в темноте на слух, а Путята посулил показать новую кумирню, которую они с Фотием соорудили своими руками.
Вечером Хильда сменила сыну повязку. Даг лишь мужественно скрипнул зубами, когда от его раненого затылка отдирали задубевший лен. Он вытерпел боль без единого вздоха и отправился в землянку к невольникам. Когда был выбор, кого послать за кривичами, Хильда чаще посылала Дага. Их язык он сносно понимал, даже подпевал протяжным песням и частушкам. Старшие сестры иногда смеялись и обзывали за это Дага всякими обидными прозвищами, зато старый Горм похвалил. А похвала наставника стоила смеха дюжины глупых женщин! Горм сказал – кто чужую речь разбирает, нигде не пропадет! А не зная языка словенов, по Гардару до теплых морей совсем не просто доплыть…
– Заходь, заходь, – приветливо окликнули Дага из‑под заросшего травой холмика. – Как раз малинного отварчику заварим, да и руки от краски помогу оттереть!
Зимой треллям позволяли ночевать в подклети хозяйского дома, зато летом они переселялись в землянки. Пленные кривичи жили отдельно от свеев, и землянка у них была необычная. Слева – два ложа, покрытые старыми протертыми шкурами. Напротив – печка, над ней травки всякие, цветы и шишки развешены против комарья, мышей и прочих назойливых тварей. Справа мужики землянку расширили, сделали вроде ямы, приволокли туда ясеневый чурбан. Вырезали из ясеня дремучего старика, усатого, хмурого. Повесили идолу на шею венки, в ноги перьев накидали, зернышек в горшочках, а самого – укрепили в нише, за пологом.
– Гляди, эта травка по‑нашенски будет зверобой, от хворей всяких, – поучал Путята, вытирая о траву руки в разноцветных пятнах. – Вот эта – чистотел, а еще – каштан конский, мята, чеснок, порей, резеда, боярышник…
– А зачем вам еще яма? – Даг кивнул на плотную занавеску.
– То кумирня. Пошли, травки тебе вкусные покажу…
– А это кто? Один? – Маленький Даг упорно сворачивал разговор к глазастому, бровастому чурбану.
– То Велес, покровитель наш, – Путята откинул полог, уважительно погладил идола. – Вот как у вас Тор стоит, от черных язв да от скотского мору сберегает, так у нас Велес.
– А зачем по углам три куста воткнули? – напрягая язык, спросил Даг. С возрастом разбирать говор кривичей стало легче, но собственное произношение хромало.
– Дык чтобы чужак промеж: трех сосенок заблудился. Промеж: трех сосен Белеса селить надобно, да только сосенок в бретьянице где возьму? – Путята, хихикая, обвел рукой убогий подвал. – Вы свою кумирню ладите, мы свою, и всем лепко. Ладно, что Олав смердов не забижает…
– А почему вы Тора не любите, а Белеса любите? – насупился Даг.
– Дык негоже от роду‑то отгинаться, – ясными глазами взглянул кривич. – Коли по роду нам Велесу борозду дарить, так уж с тем и помрем. Вот и ты, как дитятей тебя пестуют, так и дыши, не переметывайся.
– А нельзя петушков и Тору, и Велесу резать?
– Так льзя же! Только корня держись, разумеешь? Вон, у чудов, у литвы – свои духи, у лопарей – тоже свои, потаенные, только греки Езусу своему поклоны кладут, а друзих не привечают. Оттого ратный муж: Олег их и бил…
– Путята, а ты ратником был? Ты ночью того великана с одного удара повалил! Почему же тебя купили? Почему ты свободу назад не выкупишь?
– Княжьим человеком был, чадушко… – замялся Путята. – Меня, Даг, не в сече раненым взяли, меня князь в смерды обернул, по честному ряду. Я двоих зашиб… пьяный был, медовухи напился… А драться палкой дело нехитрое. Подрастешь малехо – покажу.
– Путята, а верно, ты без меня бы не поборол Рагнара? – задумался о своем Даг.
– Это верно, – закивал кривич. – Кабы не ты, маленький хозяин, лежать бы нам в сырой земле, ужиков кормить!
На следующий день Сверкеру Северянину полегчало. Избитых хускарлов отпарили в баньке, смазали ссадины барсучьим жиром, напоили травяными отварами. Когда в доме бонда беда, никто не считается, раб ты, свободный или сын самого хозяина. Так заведено встарь, потому и крепки общины свеев. Другое дело на тинге, там за убийство Снорри сосед не отделался бы жизнью словенского раба! Но на ферме все одинаковы, и Даг вместе со взрослыми помогал всем раненым, без разбора. Вечером Сверкера вынесли на травку, а с ним – еще двоих легкораненых. Хильда зарезала петушка, родичи поочередно хлестали кнутом кровь и целовали жертвенную чашу у стоп Одина. Один позволил Сверкеру и другим выздороветь. Это значит – жертвы приняты, можно отбросить печали.
Горм принес лиру, и даже вдова Снорри, белоглазая Гудрун, напевала и улыбалась. С фермы Жаворонка приехал сын Халльварда, пел вместе со всеми. Старухи стали шептаться, что парень хочет посвататься к вдове Снорри. Олав Северянин не возражал, род надо продолжать. Вот пусть только развеется дымок над курганом брата, сказал Олав, тогда и поговорим о новой свадьбе…
– Эй, малыш с когтем, а ты у нас силач!
– Давай, Даг, покажи нам, как ты прирезал того глупого вепря!
– Он спас меня, нечего корчить рожи! – осаживает домашних Сверкер.
Даг снова и снова показывает, как огромный вор бросается на дядю Сверкера и как получает удар ножом. А после сын Халльварда Жаворонка рассказывает удивительные истории про отважных йомсвикингов, живущих где‑то за морем. Мальчишки, затаив дыхание, снова слушают о битвах и героях…
– Мне рассказывал Ульме Лишний Зуб, это кормчий вашего Свейна, а уж Ульве я доверяю как себе, – шепчет младший Жаворонок. – Так вот, в земле вендов правил конунг Мешко, а теперь и сын его – Бурислейв. Конунг вендов предложил доблестному викингу Пальнатоки землю в удобной гавани. Этот Пальнатоки сам вышел из Дании, совершил много набегов и вгонял в страх многих королей. Тогда венды отдали ему землю под названием Йом, чтобы он поселил там дружину и защищал свою новую страну от врагов… Пальнатоки согласился и стал строить крепость в устье реки. Ульме Лишний Зуб видел это чудо, там выкопана гавань вместо узкого пролива. В гавани могут встать на зиму сразу триста кораблей! А внутри города такие законы, что позавидует всякий правитель… – Жаворонок многозначительно оглядел притихших мальчишек. – Херсир йомсвикингов Пальнатоки принимает к себе людей из любой земли, с любым оружием и языком. Но берет лишь тех, кому от восемнадцати до пятидесяти лет от роду. Женщин же в крепость не пускают, даже ночью. Если какой из викингов желает провести время с женщиной из местных, он отпрашивается у своего младшего херсира и уходит не больше чем на три дня. Если викинга нет больше трех дней, его считают изменником и навсегда изгоняют из крепости, без права на его долю добычи…
– Вот это да! – ахнул Даг. – А куда же они ходят за добычей?
– Зимой они упражняются в боевом ремесле, а весной уходят в набеги. И мощь их дружины так велика, что никто из окрестных кейсаров не может им противиться. Потому что херсир йомсвикингов установил такие суровые законы для своих людей, что проще самому прыгнуть на меч, чем нарушить правила братства! Ульме говорил – им нельзя хоть раз показать страх в бою или спину врагу. Им нельзя бросить товарища. Иначе тебя самого выгонят из города. Каждый, кого мудрый вождь Пальнатоки принял в крепость, считается братом, и мстить за него полагается как за брата… И добычу они делят не так, как наши хавдинги. У них все поровну, для каждого равная доля!
– Вот бы попасть туда! – У мальчишек разгораются глаза. – Надо узнать туда дорогу, мы вырастем и сами поплывем…
– Мало туда доплыть, – урезонивает Жаворонок. – Надо стать достойным, чтобы тебя приняли в дружину! Ульме рассказал мне о людях из крепости Йом. Для них честь – это самое главное. Они будут драться на обрыве даже против сотни бьорсьерков. Если им предлагают рабство взамен смерти, йомсвикинги выбирают смерть! Каждый из них гордится хотя бы одним геройским подвигом. Каждый должен отдать часть добычи на строительство города, новых кораблей или мостов в округе Йома. Каждый должен позвать товарищей на пир и выполнить все свои клятвы! Они никогда не обижают крестьян или торговцев, никогда не откажут в гостеприимстве путнику, никогда не солгут своим товарищам и вождям…
В тот вечер Даг услышал много интересного. Всем было весело, и весело было еще долго, до середины лета. Может оттого, что Гудрун вымолила у богов довольство для всей семьи, а не только легкого пути для покойного мужа? А может, это был год такой, щедрый на приплод у людей и скотины, щедрый на жар Земли, супруги великого Игга? А может, Земля чуяла, что ждут ее тяжкие испытания, кровь, войны и мор, и спешила набраться сил, дать мощный приплод перед лицом беды?
Затяжелели сразу три работницы, и вдова Снорри родила девчонку, и сразу несколько коров разродились двойнями, и поросята в этот год не сгинули от хворей. Хусманы Олава сыграли три свадьбы, сын Халльварда Жаворонка посватался к вдове Снорри, а для Сверкера сообща стали строить новый дом, ничем не хуже прежнего…
Год был щедрым на добрые дела. Восьмилетний Даг вовсю помогал старшим. На хуторе Северянина никто не сидел без работы. Трелли и женщины занимались овцами и ягнятами, свободные мужчины после обеда возводили новые стены для Сверкера, младшего из братьев‑кузнецов. Дом поднимали взамен сгоревшего, где пропало много имущества. Олав сам решил – пусть новый дом будет ближе всего к семейному кургану и к коровникам, но зато все будут жить рядом. Сверкер мечтал до первых снегов покрыть крышу…
Богатое лето простиралось над Свеаландом. Немало жертвенной крови пролилось в чаши Фрейра и Тора. Даг Северянин утром помогал таскать торф и камни, потом работал в отцовской кузнице, потом до вечера махал учебными мечами…
Так отгуляла сытная осень, высыпала первый снег зима. По белому пушистому покрывалу к Олаву Северянину прискакал посланник лагмана, вручил полированную палочку – приглашение на тинг. Гонца угостили зайчатиной, налили забродившего меда. Он выпил, неспешно заговорил:
– Как встанет лед, всех бондов херада ждут на большой тинг. Первое дело – новый лейдунг, набор по приказу конунга. Ваш маннгерд должен выставить троих дружинников, дать каждому по два коня и оружие. Мечи можно не ковать, конунг обещал свои дать. Второе дело – судебные разборы. По вашему обвинению тоже будем говорить. Рагнар Пустой Живот ушел на полгода в викинг, зато изловили его двоюродного брата и еще троих из его воровского хирда. Их надо узнать. Олав Северянин, ты – свидетель их злодейств!.. Это второе. Третье дело тоже важное. Весной в священной роще назначен праздник Девяти. Надо выбрать достойных для помощи жрецам.
Гонец вылил остаток меда в чашу у ног Тора, забрал свою палочку с рунами и ускакал.
– Отец, ты свидетель? – спросил тогда Даг. – Кого тебе надо узнать?
– Тех разбойников, которые напали на нас. Пожалуй, я возьму тебя с собой, сам увидишь. Мама тоже с нами поедет. Большой тинг тянется несколько дней.
– А как же… – Даг задохнулся от счастья, но вовремя вспомнил, что хотел спросить. – А как же ты узнаешь разбойников? Было же темно…
– Хо‑хо‑хо, – сказал Олав. – Их не надо узнавать. Надо быть свидетелем, вот и все, сын мой. Судьи решат за тех, кто сильнее. Ты понял, сын мой?
– Нет… Ты говорил мне, что надо всегда решать справедливо, тогда люди станут меня уважать. К говорителю закона ходят все, потому что он решает справедливо!
– Хорошо быть справедливым с теми, кто намерен решить дело честно, – Олав Северянин переглянулся с женой. Порой совсем непросто объяснить восьмилетнему сыну, что правда не всегда на стороне обиженных. – Мы поедем на тинг, и люди Харека Менялы наверняка соберутся туда. Мы выставим свидетелей, которые подтвердят, что Рагнар Пустой Живот угрожал Сверкеру, и что именно он поджег дом. Но Харек Меняла – хитрый человек. Наверняка он выставит своих свидетелей. Те скажут, что Рагнар не нападал на нас и дом не поджигал. Потом они спросят, кто видел, как Рагнар, сын Харека, убил Снорри. Никто этого не видел, потому что моего брата убил другой человек. Тот разбойник, убийца моего брата, тоже погиб. Но мы не можем так сказать, сынок. Мы скажем, что Снорри Северянина убил Рагнар и другие его люди, которые живы.
– Зачем так говорить? – Изумлению Дага не было предела.
– Чтобы судьи решили дело в нашу пользу. Иначе Рагнар и его отец все вывернут наизнанку. Они скажут, что Сверкер не должен был свататься к чужой невесте. Они скажут, что Рагнара оскорбили, отняли у него женщину. Они скажут, что хотели только немножко напугать Сверкера, а мы напали на них и убили. Приедут все родичи убитых в надежде получить с нас виру. Приедут даже те, кто давно проклял своих сыновей. Если мы не соберем сильных свидетелей, мы проиграем дело, сынок. Ты понял меня?
– Да… А если все соберутся, мы победим? Лагман тогда послушает нас?
Кузнец грустно вздохнул. Он подумал – как было бы просто и приятно всегда говорить только правду…
– Может быть так. Харек Меняла признает вину своего сына и предложит нам виру. Но раз они убили моего брата… – голос Олава дрогнул, – они должны сказать, что примут любое наказание. Тогда мы будем думать. Возможно, мы возьмем за жизнь моего брата жизнь Рагнара. Или младшего сына Харека Менялы. Или кого‑то другого… Но может быть иначе. Они скажут, что Рагнара не было здесь в ту ночь, или скажут, что Сверкер его обозвал непроизносимыми словами…
– Но Сверкер говорит, что такого не было! – возмутился Даг.
– Никто не станет проверять, сын мой.
– Ага… А почему Одноногий говорит, что у нас неравные раны? Он говорит – может, нам еще придется платить?..
Отец недовольно поскреб в бороде. Было видно, что ему не нравится говорить на эту тему.
– Горм… Горм как всегда прав. Всякое может выйти. Сынок, судьи считают очень просто. Был бой, были раны и увечья. Если мы им отрубили руку и они одному из наших, тогда нечего делить. Если они убили нашего трелли и мы убили трелли Рагнара, делить снова нечего. Но я никому платить не буду, это они на нас напали! И они убили Снорри, за это Рагнар не отделается и сотней холопов!
– А Горм говорит, что раз мы убили восьмерых…
– Сын мой, если бы мы вышли на честный хольмганг, род на род… или между нами велась бы давняя смертельная вражда, тогда судьи считали бы, сколько кто кому должен серебра за убийства и за калек. Но я не верю, что убитые разбойники ходили в дружинниках у «лесного ярла». Двоих узнали, это беглые рабы с рудников. За них никто не вступится, сын мой.
– Значит, за дядю Снорри… – Даг мучительно соображал. – За Снорри они дадут тебе много серебра?
– Они скажут, что прав тот, кто приехал вовремя и привел больше свидетелей.
– Да, я понял… – Даг немножко подумал. – Надо быть с теми, кто сильнее, отец.

Глава тридцатая

В которой длинная дорога становится короче прямой, Олав вербует свидетелей, а Сверкер оценивает жизнь брата 

Миновал первый зимний месяц, когда Олав Северянин вышел проверить лед. Лед на реке оказался достаточно прочным для дальнего путешествия. С утра мимо фермы пронеслись три санных поезда дальних соседей, это бонды и свободные ландбу спешили на тинг.
– Пора, – подтвердил Горм Одноногий, пробуя лед топориком. – Нынче можно выезжать без опасений, реки выдержат везде.
Собрались затемно. Первыми санями правил отец, с ним уселись двое ближних хусманов, мельник и мясник, и старина Горм. Во вторых санях устроилась Хильда с Дагом и старшей дочерью, еще с ними сел Сверкер и одна работница. Следом скакали пятеро вооруженных слуг, везли припасы и подарки. Хильда сказала, что тинг может продлиться не три дня, а все шесть, кроме того, Северянин наверняка захочет позвать гостей в землянку, а такую ораву надо чем‑то кормить…
Поэтому в третьи сани загрузили половину жареного барана, свиной окорок, лепешки, крупу, масло, вязанку сушеной рыбы и бочонок медовухи. Старшей по хозяйству Хильда оставила Гудрун, зато взяла для помощи в пути еще одну девушку. Кроме еды, на третьих санях повезли оружие и сбрую для ополченцев, назначенных сюслом.
Даг помогал отцу кормить лошадей, а сам следил за сборами будущего дружинника, назначенного от усадьбы Северянина. Родичи толпой провожали на службу Эйрика Косоглазого, сына рыбака.
– Отец, а почему Эйрик должен идти воевать, если он не хочет?
– Скорее всего, воевать ему не придется. Конунг в этот раз собирает половинное ополчение, только для защиты границ по суше.
– А почему мы не троих отдаем, а одного парня и от себя, и от усадьбы тети Ингрид, и от Жаворонка?
– Это и есть половинный лейдунг, сынок. Один человек от трех усадеб. Потому что серьезной войны сейчас нет.
– А с кем наш лейдунг будет воевать? С конунгом датчан?
Отец и мать рассмеялись.
– Всегда есть с кем воевать, сын мой. Датчанин Харальд Синезубый собирает дань с англов, но сам не может уследить за своими морскими разбойниками. Они часто нападают на наши прибрежные фермы и корабли. Конунг норвежцев Серая Шкура только и ждет, чтобы отхватить кусок нашей земли. Кроме того, всегда есть могучие бонды среди свеев, которым не по нраву власть нашего конунга и его сыночка…
– Почему же наш конунг не накажет тех бондов, кто хочет его побить? – наморщил лоб Даг.
– Потому что у Старой Упсалы не хватит сил, чтобы победить и побить всех недовольных, – Олав Северянин передал Дага младшему брату, сам запрыгнул в первые сани. – Попроси своего дядю, он тебе все расскажет!
– Почему в Упсале нет столько сил? – упрямо вцепился Даг в Сверкера. – Почему только Эйрик, сын рыбака, идет в поход, а другие сидят дома?
– Так повелось много лет назад, – сказал Сверкер. – Могучие бонды всегда жили свободно и не любили хозяев над собой. Поэтому они договорились так: когда нет войны, конунг может собрать только половину ополчения. Он может потребовать одного парня с каждого маннгерда, то есть с трех усадеб. Хозяева двух оставшихся усадеб позаботятся о его полях, скотине и людях. Если бы сейчас началась война, твой отец, тетка Ингрид и Халльвард Жаворонок выставили бы двоих бойцов, а не одного, понимаешь? Но все равно, раньше было так – даже если конунг рассылал ратную стрелу, у него никогда не собиралась рать сильнее, чем рать могучих бондов. Так было прежде…
– А теперь? Мы не любим Упсалу, но все равно отдаем дружинников на службу? – нахмурился Даг. – Вот я, когда вырасту, не пойду никому служить! Я построю себе самые быстрые корабли, соберу свое войско и сам буду хавдингом!
– Ты смелый парень, – одобрил Сверкер. – Однако послушай меня, прежде чем хвалиться. Мудрые люди придумали так, чтобы страна делилась на части. Так у нас, и у норвежцев, и у датчан. При первых конунгах земли бондов поделили на бюгды, ланды и херады, и в каждом есть свой тинг. Только на тинге ты можешь сказать, что собираешь свое войско. Если могучие бонды посчитают, что ты достоин быть хавдингом или даже морским конунгом, тебя изберут. Если ты соберешь дружину тайно, ты станешь разбойником, понял? Тебя будут ловить и в конце концов повесят. Для того бонды и придумали избирать конунга, а он назначает ландрманов по всем ландам. Чтобы никто не набирал вольных дренгов! Чтобы всюду был порядок, чтобы честно делили межи и честно проводили тинги, кто‑то один должен быть главным хозяином. Не станет конунга, не станет жрецов в Старой Упсале – богатые бонды снова затеют драку…
– Я понял… – поник маленький Северянин. – Выходит, что свободные люди сами просят конунга, чтобы он стал их хозяином?
– Выходит, что так, – Сверкер поплотнее закутал племянника в шубу.
Скрипя полозьями, сани вылетели за пределы усадьбы и устремились в голубой сонный простор.
– Вот наши три соседские усадьбы входят в малый корабельный округ, им командует кормчий Сигурд Короткая Нога, – продолжал Сверкер, – а твой дядя Свейн – херсир в другом корабельном округе. Если враг нападет, конунг разошлет ратную стрелу. Тогда твой дядя Свейн и другие, все бросят дела, приедут к своим драккарам и поплывут на место сбора флотилии.
Нашу флотилию поведет ландрман Торстейн, ты его уже видел на боях жеребцов. Ландрман Торстейн обязан выставить дюжину снаряженных драккаров по семь десятков человек на каждом, с оружием, запасом стрел и копий и месячным запасом еды. Зато конунг в ответ должен выставить пять кораблей на свои деньги и своих дренгов должен вооружить сам… Ты пойми, если каждый будет за себя, нас поодиночке перебьют такие, как Рагнар! – Сверкер потемнел лицом и скрипнул зубами.
Даг надолго задумался. Он думал все утро, пока кони несли сани по заснеженным полям. Скупое солнышко повисело лениво над дрожащим морозным горизонтом и снова спряталось в далеких норвежских лесах. На ночлег остановились в усадьбе Торира Белоглазого, который приходился приемным отцом Гудрун, вдове Снорри Северянина. Олав нарочно сделал крюк по излучине, чтобы заполучить Торира и его родичей к себе в свидетели. Торир Белоглазый пообещал помощь на тинге.
Спали мало, часа четыре. Северянин поднял всех затемно, велел запрягать. Дорога пошла лесом, по накатанным колеям. Часто навстречу попадались лесорубы, они вывозили по зимней дороге заготовленные дрова. Олав встречал знакомых, останавливался, вылезал из саней, затевал разговор. Даг тоже вылезал следом за взрослыми мужчинами. Проваливаясь по пояс в рыхлые сугробы, пробирался к головным саням, чтобы по‑взрослому подать руку друзьям отца. Хильда его не останавливала, да и отец не велел сидеть завернувшись в шубу. Потому что в восемь лет уже пора отвечать за себя самому и пора обзаводиться надежными друзьями!
Завтракали на ферме Глума Свенсона, старшего брата Гудрун. Тот любил Снорри Северянина и переживал за овдовевшую сестру. Глум уже ждал гостей, с ним ждали еще трое бондов. Для Северян затопили баню, напоили травяным отваром, угостили жареным козленком. За столом Свенсон сразу спросил, сколько свидетелей выставит Олав и сколько – Рагнар Пустой Живот.
– Если даже он выставит сорок человек, – разволновался Сверкер, – мне придется драться с ним. Я найду его за краем земли и убью!
– Если Рагнар приедет на тинг, значит, он уверен в своей правоте, – заметил Глум. – Если ты вызовешь его на хольмганг, это будет ошибкой.
Олав успокаивающе придержал руку Сверкера.
– Глум, я просил тебя поговорить с твоими двоюродными братьями и зятем, – напомнил кузнец. – Если все они поддержат нас, суд принудит Харека Менялу выплатить добрую виру…
– Сколько вы хотите получить за убийство Снорри? – деловито осведомился один из друзей Глума.
– Десятью мерами серебра они не отделаются, – запальчиво вскричал Сверкер. – Я потребую с них сотню унций за брата и столько же – за сожженное имущество!
– Это высокая цена, – уронил Глум Свенсон. – Едва ли они дадут двести унций.
– Ты полагаешь, за убийство такого достойного человека, как наш брат, надо просить меньше? – поднял бровь Сверкер. – А еще, кроме Снорри, они убили наших хусманов. Рагнар заплатит и за них, клянусь молотом Тора!
– Я говорил с Гудрун. Она возится с маленьким ребенком, не смогла поехать, – вставил свое слово Олав. – Гудрун просила меня взять за мужа такую же цену, как взяли за убитого лагмана Харальда Огневика. Если вы помните, люди из усадьбы Меченого сожгли Харальду Огневику дом и убили его самого. Они мстили за недозволенные слова, произнесенные во время пира. А люди Харальда Огневика пообещали, что убьют самого достойного из рода Меченого. Они сказали, что не станут брать виру, а непременно убьют того, кого захотят. Тогда Меченый собрал своих, и они решили, что не годится ждать мести и бесконечно дрожать. Они послали к сыну Харальда Огневика и предложили любую виру, лишь бы не начиналась кровная вражда. И семья лагмана согласилась тогда взять двойную плату – за убийство и за имущество.
– И вы?..
– И мы тоже сделаем так. Мы сделаем так, что они будут бояться.
– Допустим, Харек вам заплатит. Он испугается, что за жизнь Снорри вы возьмете жизнь его младшего. А потом что? – спросил незнакомый Дагу бонд, приятель Глума, сидевший в углу у очага. – Олав, уж не надеешься ли ты, что всякий тогда припомнит Хареку Меняле прошлые обиды?
– На это я и надеюсь, – хитро глянул Северянин. – Найдутся люди, которым Рагнар Пустой Живот немало должен. Встанут те, кого он обидел, они тоже захотят виру. Тогда Харек Меняла им откажет. Он будет вынужден всем отказать, поскольку иначе останется голым. Тогда все поймут, какой он подлый человек и какой подлый человек его сын…
Даг молча слушал переговоры отца и дяди Сверкера с родичами Гудрун и думал, как странно и неправильно все происходит. Почему‑то честные люди страдают и вынуждены изворачиваться, чтобы победить злодеев на суде. Даг думал, как бы сделать так, чтобы злодеев можно было наказывать сразу, отнимать у них корабли и деньги, а еще лучше – сразу вешать! Потом Даг стал думать о том, сколько серебра взял бы с обидчиков его отец, если бы убили его, Дага. К большому неудовольствию, мальчишка был вынужден признать, что за него отец не взял бы виру, как за Снорри.
Снорри все‑таки покинул жену и детей, кроме того, у Снорри всюду имелись друзья и дальние родичи, а у него нет никого, кроме отца, Сверкера и дяди Свейна… Хотя у него, конечно же, есть мама, и старый Горм, и двоюродные братья, а еще – четверо дальних братьев и сестры, но сестры – не в счет, потому что – девчонки…
С этими грустными мыслями Даг уснул. Проснулся он словно от толчка, услышав, как поблизости зашевелилась мать. Даг лежал с закрытыми глазами, но по изменившемуся дыханию Хильды догадался – мама уже не спит. Даг лежал с закрытыми глазами и, почти не напрягаясь, находил на слух каждого из людей Олава Северянина. С мороза вошел Олав, в руке нес чадящий масляный светильник.
– Вставайте, поедем вместе с Глумом и его друзьями. Так будет спокойнее. Даг, ты охраняешь маму. Никуда не отходи от нее.
– Разве мы боимся кого‑то? – уже в санях спросил Даг у матери.
– Отец считает, что нам могут помешать попасть на тинг.
– Разве судья не выслушает всех?
– Судей будет много, сынок. Этот закон принят у Столбов Клятвы лет двести назад. Три могучих бонда из округи выставляют каждый по дюжине судей. Это самые честные и правдивые хусманы из числа свободных владельцев земель. Каждый год лагман выбирает трех новых бондов, чтобы судьи менялись. Их должно быть тридцать шесть, зато свидетелей может быть сколько угодно с каждой стороны. Тридцать шесть судей вначале примут или отклонят свидетелей. Затем выслушают каждую сторону. Затем они будут вспоминать, случалось ли подобное дело в давние времена…
– Как это – отклонят свидетелей?
– Очень просто. Все должны быть уверены, что свидетели не врут. Например… если мы скажем, что у Гудрун родился ребенок от Снорри, нам придется найти двенадцать свидетелей до третьего колена родства.
Даг крепко задумался:
– И они… судьи не подождут нас?
– Так принято, сынок. Кто первый приехал к судьям, тот и прав.

Глава тридцать первая

В которой кузнец валит лошадь, Даг снова говорит правду, а братья Гудрун спасают всех от побоища 

Уже к вечеру Даг убедился в правоте Хильды. На них напали перед самым закатом, когда долгие тени пролегли среди кочек и заухала первая сова.
Заснеженная дорога петляла между болот. На обочинах вздувались черные пузыри, прямо из земли валил пар, повсюду торчали засохшие мертвые стволы, покрытые лишайником. Лошадей вели медленно. Впереди каравана пешком шли двое опытных следопытов, они высоко держали фонари и прощупывали ненадежные колеи. Горм Одноногий вполголоса ругался на местных бондов, которые не удосужились накидать до осеннего разлива бревен и хотя бы немного укрепить дорогу.
После очередной редкой развилки слева моргнул огонек, потянуло дымком, а путь головным саням заступили крепкие парни с оружием. Выглядели они не слишком приветливо. Их старший, осанистый толстощекий мужчина средних лет в волчьей безрукавке и шерстяных засаленных штанах, сидел верхом на низкорослой кобыле и опирался на копье.
– Доброго пути, Северянин, – прогудел он, не сдвигаясь с места. – Отчего так спешишь? К вечеру будет сильный буран, можно отморозить ноги и себе, и лошадям, лучше заверни в гости…
Сверкер и Горм быстро огляделись. Помощи ждать пока не приходилось, они слишком далеко оторвались от каравана Глума и других родичей. Колеи позади саней заметала поземка, огни справа оказались не признаком жилья, а всего лишь кострами временного лагеря.
Олав жестом остановил напрягшихся слуг, смело вылез из саней, подошел к всаднику почти вплотную. Другие незнакомцы тронули коней, подбираясь ближе. Сверкер незаметным движением вытащил стрелу, изготовился стрелять. Горм Одноногий расслабленно опустил плечи, положил руку на меч. Хильда схватила длинный скрамасакс.
– Это ты, Льот? И тебе доброго пути, – холодно поздоровался кузнец. – С каких это пор ты заботишься о моих ногах и моей скотине?
– Я всегда рад путникам. Особенно приятно видеть родственников славной Ингрид, – оскалился тот, кого звали Льотом.
Даг чуял хитрое гнилое нутро этого человека, хотя внешне незнакомец располагал к дружеской беседе. Его красная толстощекая физиономия светилась радушием.
– Не знал я, что ты приобрел ферму в этих краях, – Олав скептически оглядел болото, – Однако мы торопимся, Льот. Если ты едешь на тинг, мы встретимся там. Я буду рад угостить тебя в моей землянке жареным кабаном и медом.
Краснорожий снова неприятно ощерился. Его люди потихоньку приближались, охватывая караван Олава молчаливым полукольцом. К счастью, они не могли замкнуть кольцо, потому что вязли в болоте. Некоторые спешились, но тоже не могли проскочить незаметно. Слуги Северянина выступили вперед, загородив крупами коней сани с женщинами. Все держали луки наготове. Слишком узкие дороги мешали маневрам обеих сторон.
– Ферма мне пока ни к чему, – хмыкнул Льот. – Пусть другие копаются в навозе. Я люблю охоту и свободу. Но здесь у друзей добрый ночлег. Что молчишь, Олав? Разве ты хочешь обидеть хозяев?
– Кто же твои добрые друзья? – не повышая голоса, осведомился Северянин. Он обвел рукой развилку дорог и как бы невзначай положил ладонь на морду Льотовой кобылы. – Я не вижу здесь добрых друзей, Льот. Зато я вижу двоих клейменых рабов, пытавшихся избавиться от клейма. Наверняка их давно ищут хозяева. Еще я вижу за твоей спиной человека, который обманул мою тетку Ингрид. Он перевозил на ее лодке беличьи меха и сбежал не заплатив.
– Это серьезные обвинения, Северянин. А что, если тех, кого ты обозвал треллями, давно отпустили на волю? Что, если тебе придется извиниться за нанесенную обиду?
– Тогда я извинюсь. Но не здесь, а на тинге.
– Я смотрю – твои люди сразу хватаются за оружие, – усмехнулся Льот. – Темнеет быстро, ветер сильный. Так легко промахнуться из плохого лука, да и стрел жалко…
– У моих людей луки из наборного тиса, – успокоил кузнец. – Ты хоть слышал, что такое наборный тис, Льот? Мой брат Свейн купил их в Хедебю у англичан. Не смотри, что лук короткий. Мой брат достает из него белку за двести шагов. Даже в темноте, Льот.
Олав внезапно сделал очень странную вещь. Он крепко ухватил под узцы кобылу Льота и пригнул ее голову вниз. Кряжистый широкоплечий кузнец обладал огромной силой, но редко ее использовал вне кузницы. Его собеседник попытался сдвинуться с места, но не смог. Льот покраснел еще сильнее, затем побледнел. Кобыла под ним хотела вырваться, но Олав держал ее железной рукой, а другой рукой закручивал на ее горле кожаный ремень подпруги. Кто‑то засмеялся.
– Это Льот Умная Собака, он хороший охотник, – сквозь зубы проворчал Горм. – Мы с ним не в ладу, он дважды обманул тетушку Ингрид. Не заплатил полную цену за перевозку мехов и сумел выкрутиться. Люди прозвали его Умной Собакой, а он еще и гордится своим прозвищем. Он ходит в дружках у Харека Менялы…
– Зачем мучаешь мою лошадь? – Льот заметно разозлился, но не мог ничего поделать. Он должен был либо поднять на Олава оружие, либо как‑то освободить голову кобылы. Бедное животное уже хрипело, а кузнец пригибал ее все ниже к земле. Слуги Льота, пешие и конные, топтались на месте, не зная как поступить. Зато все мужчины из каравана Северянина изготовились стрелять. Даг чувствовал, как у Сверкера от напряжения задрожало плечо.
– Скажи честно, что тебе нужно, – предложил Олав, – не виляй, как лиса. Если ты мужчина и говоришь с равным, слезай и убери оружие.
– Нас больше, Северянин, и мы… – Льот не договорил, потому что его лошадь упала на колени. Бравый охотник не удержался в седле, вынужден был опереться на копье и чуть не свалился на дорогу. Он разогнулся, красный и злой, но тут же столкнулся взглядом с молодым пастухом, данником Северянина. Пастух почти в упор целил в него копьем с железным зазубренным наконечником.
– У меня хорошие стрелки, и наконечники ковал я сам, – Северянин говорил так, словно ничего не произошло. Он отпустил несчастную кобылу, она в испуге отскочила. – Льот, мы успеем убить пятерых из вас, а затем постараемся убить еще пятерых. Лучше вам уйти.
Кобыла Льота задними ногами соскочила с дороги и провалилась глубоко в ледяную болотную грязь. Старина Горм был прав – местные бонды, которым полагалось следить за состоянием торговых трактов, давно плюнули на свои обязанности. Нижние слои досок прогнили, дорожное покрытие ходило ходуном. Люди Льота кинулись к своему херсиру на помощь и потратили немало труда, чтобы извлечь его лошадь из грязи.
– А тебе лучше переночевать здесь, Олав Северянин, – соскочив на снег, опять затянул свою песню Льот. – Ни к чему тебе спешить на тинг. Не стоит тебе тягаться с могучими бондами. Не стоит раздувать костер…
Даг с закрытыми глазами чувствовал биение чужих сердец. Эти люди, которых привел с собой охотник Льот, они вовсе не были добрыми хозяевами и не ждали гостей. Но напасть в открытую они тоже побаивались, кружили, как трусоватые псы.
– Тебя послали, чтобы запугать меня? – нахмурился Олав. – Я думал, что ты – охотник. Не знал, что ты прислуживаешь ворам.
Ладонь Северянина опустилась на шишковатое навершие меча.
– Я не холоп, чтобы меня посылать, – выпятил грудь Льот.
Даг потянулся к своему левому сапогу, тоже достал нож. Он пообещал себе, что ударит в горло всякого, кто попробует дотронуться до матери. К сожалению, большой меч был ему пока не по силам…
– Эй, вы, сворачивайте налево, – приказал один из всадников, скрывавший лицо под капюшоном. – Сворачивайте, чтобы не пришлось гнать вас силой.
– Скоро нас нагонит Глум, надо подождать, – едва слышно прошептал Сверкер. Его средний и указательный пальцы побелели, натянутая тетива тихо пела.
– Клянусь кровью асов, никто не будет жив, если подойдет ко мне и моим детям, – заявила Хильда.
– Никак тащишь с собой женщин? – сменил вдруг тему охотник.
– Со мной жена, дочь и сын, – тихо ответил Олав. – Мы честно едем на тинг и ни от кого не скрываемся. Но если нас кто‑то попытается задержать, он пожалеет.
Дага неожиданно прорвало. Он отчетливо увидел, как двое с темными лицами, как раз те, кого отец обозвал клеймеными рабами, прокалывают насквозь копьями Хильду.
– Эти двое хотят нас убить, – громко сообщил мальчик верным хускарлам. – Вон те, что на дороге слева! Они хотят нас убить, а не позвать в гости! Они хотят нас убить, даже если им прикажут нас не трогать! Они сильные и злые!
Льот Умная Собака недовольно поморщился, когда Сверкер развернулся с оружием в сторону беглых холопов. Очевидно, на эту парочку отъявленных негодяев он возлагал большие надежды.
– Это ты верно сказал, сопляк, – гоготнул один из всадников. – Приказать нам никто не может!
– Эх, Даг, ты снова не можешь удержать в себе слова? – досадливо крякнул старый скальд. – Говорил я тебе, твоя правда к добру не приведет!
– Везешь дружинника в лейдунг, а сам прикрываешься своим щенком? – хищно оскалился один из дружков Льота. – Люди толкуют, что это не твой сын, а отродье саамского нойды. Везешь его на тинг, не боишься навредить войску?
– Это точно, конунгу‑жрецу придется не по нраву чужое колдовство, – хихикнул охотник Льот, словно не замечая тихой ярости Олава Северянина. – Пожалуй, он прикажет кинуть оборотня в прорубь. В прошлом году так утопили троих чужих колдунов. Эти жеребцы ведьм заговаривали ветра в Лисьем бору, чтобы погубить посевы. Тоже были сопляки, но Посох Одина их не пожалел! А ты бы, Олав, не рисковал зря жизнью сына. Найдутся те, кто нашепчет дурное против него. Лучше верни его домой или оставь у моих добрых друзей, а сам…
С дороги, уводившей направо, тоже показались вооруженные люди Льота. Они подбирались пешком, не торопясь, словно охотились на спящего в берлоге медведя.
– Ты говоришь лишние слова, – перебил Северянин. – Ты говоришь так потому, что мой сын подрезал жилы Рагнару? Стараешься угодить Пустому Животу?
– Мне наплевать на Рагнара… – Льот схватился за оружие, его сообщники изготовились к прыжку.
– Становится темно, – пробурчал Сверкер. – Я пристрелю его, если он попробует поднять копье.
Но Льот Умная Собака не поднял копье. Наверняка он обладал не только хитростью, но и приличным зрением. Потому что, помимо Сверкера, Горма и вооруженных данников Северянина, он разглядел в болотистом подлеске сани Глума Свенсона и его вооруженных хускарлов. Косматое солнце вздрагивало у самого горизонта, от каждого всадника тянулась по кочкам длинная изогнутая тень.
– Никто тебя не держит, Олав, – делано засмеялся Льот. – Если вам нравится петлять ночью в болоте, это ваше дело. Но не рассчитывай на помощь…
Слуга Льота изловил испуганную лошадь хозяина, кое‑как вывел ее из заснеженного болота на дорогу. Пузыри чавкали под ее копытами.
– Не держишь меня? Ну, спасибо! Тогда убери своих людей с моего пути, – спокойно добавил кузнец. – Или ты снова угрожаешь мне?
– Мы еще увидимся, Северянин, – с кривой улыбкой пообещал Льот Умная Собака, принимая поводья кобылы. Он свистнул своим дренгам, те нехотя, неторопливо, расступились, освобождая проезд.
Как раз в этот момент подоспели сани дружественных Олаву бондов. Глум Свенсон прискакал по обочине верхом, с тяжелой секирой в руках, намереваясь сам разобраться с неожиданным препятствием на дороге. Но Льот Умная Собака и его люди уже растворились в сумерках.
– Что хотел этот хитрец? – хмуро спросил брат Гудрун у Северянина.
– Звал в гости.
– Лучше ночевать в болоте, чем у него в гостях, – уверил Глум.
– Мы так ему и ответили, – усмехнулся кузнец.
– Олав, ты был прав, – признал Глум, тревожно вглядываясь в бесконечные ряды болотных кочек. – Этого бездомного проходимца Льота наверняка подослал Харек Меняла, чтобы помешать вам.
– Если бы не вы, они бы набросились на нас, – сказал Сверкер, бережно укладывая стрелу в мешок.
– Не гоните, будем держаться рядом, – Глум Свенсон помахал кому‑то позади рукавицей. – Лучше мы верхом поедем впереди. Я, Арнвид Богатый, Торир Белоглазый и оба его брата. Тогда никто не посмеет напасть на вас.
– Один час опоздания на тинг – и судьи вас не будут слушать, – сказал приемный отец Гудрун, Торир по прозвищу Белоглазый. – Олав, ты вежливый человек, но больше ни с кем не разговаривай на дороге. Лучше сразу хватай топор и руби их!

Глава тридцать вторая

В ней Сигурд Короткая Нога пьет за гостей, Горм знакомит Дага с младшими ванами, а се‑конунг вскрывает вены 

– Смотри, сын мой. Впереди – усадьба нашего морского конунга Сигурда!
Олав Северянин тронул коня. Даг сидел позади отца, и, чтобы разглядеть дорогу, ему пришлось свешиваться набок. Позади неспешно трусили скальд Горм Одноногий, мясник Магнус и еще четверо данников из богатого хозяйства бонда Северянина. Быстро скакать не могли, скорость каравана сдерживали сани. Хильда сама правила лошадьми, другие женщины сидели тихо в глубине саней, кутались в шубы.
Даг выглянул из‑за отцовского плеча. Пологие холмы, заросшие лесом, образовали впереди почти круглую котловину. Раскатанная снежная дорога вилась среди вековых сосен, исчезала под темным покровом и снова появлялась тоненькой юркой змейкой среди домов. Усадьба Сигурда Короткая Нога совсем не походила на скромное поселение Северян. Не походила она и на шумную торговую Бирку, куда Даг ездил с отцом в прошлом году. Столичная Бирка поражала роскошью, многоязычьем и пьяным весельем. Усадьба морского конунга издалека походила на настороженного умного пса. Сразу чувствовалось, что чужих здесь не любят и не ждут. Несколько ровных рядов домов, скрепленных изгородями, вал с частоколом, сторожевые вышки, и… где‑то там, за парящим снежным маревом должен был находиться конец пути – излучина со Столбами Совета.
Усадьба богатого конунга давно превратилась в деревню. Здесь получали кров, наделы и работу многие дренги, отслужившие в ополчении, здесь принимали на новую службу молодых дружинников, здесь селились старые друзья морского конунга, не желавшие возвращаться в свои края. Даг слышал в разговорах старших, что славный морской вождь только с виду предан Упсале и верховной власти, а на деле сколотил собственный флот…
Позади раздался лязг металла и топот копыт. Мужчины схватились за оружие, но тут же расслабились. Спутников Северянина догоняли вооруженные хускарлы Арнвида Богатого. Арнвида везли в санях, рядом скакали взрослые сын и двое племянников с копьями, за санями бонда вели животных, приготовленных в подарок конунгу‑жрецу.
Мужчины обнялись, обменялись новостями.
– Много народу соберется на тинг, – заметил старина Горм. Привстав на стременах, он пристально вглядывался в бесконечные черные точки, с трех сторон стекавшиеся в долину. – Я помню, как было девять лет назад, когда собирались на праздник Дизаблот! Тогда мы славно повеселились! Я привез из викинга двух германских графов, и мы повесили их в Священной роще!
– Хо‑хо! А скоро мы подвесим в Роще проклятых христиан! – весело откликнулся Магнус.
– Отец, зачем нам вешать этих… как их… христиан? – растирая замерзшие уши, осведомился Даг.
– Раз в девять лет Отцу павших нужна великая жертва. Через месяц после тинга начнется Дизаблот, Великая жертва. Если…
Кузнец не договорил, но мальчик и так понял, что отец намеревался сказать. Если тинг пройдет успешно для Северян, если не будет долгой кровной мести, если все останутся живы… тогда они непременно поедут на праздник Девяти.
Черные точки за лесом двигались. Постепенно стало понятно, что со всех сторон к деревне стекаются десятки всадников и повозок.
На ночлег остановились в главном доме Сигурда Короткая Нога. Сам Сигурд лишь утром вернулся из военного лагеря, где тренировал ополченцев.
Дагу еще никогда не приходилось бывать в таком большом и удивительном жилище. Пожалуй, в длину главный дом в усадьбе Сигурда в два раза превосходил постройки Северянина. Помимо вместительной пиршественной залы, здесь имелась громадная кухня с двумя очагами, вкопанными в землю котлами и штук пять отдельных спален. Разинув рот, мальчишка бродил по дому, который казался ему настоящим дворцом. Никто не мешал восьмилетнему Северянину осматриваться, поскольку все носились из угла в угол, подготавливая вечернюю трапезу. В котлах вкусно булькало мясо, в одном варили барана, в другом – поросенка.
Слуги крутили вертела с дичью и птицей, женщины хлопотали вокруг хлебной печи.
– Конунг‑жрец приехал! Конунг приехал! – разнеслось по двору.
Женщины стремительно выбежали и спрятались в дальних комнатах, мужчины как один вскочили, желая поприветствовать высокого гостя. С престарелым жрецом во двор ввалилась целая свита. Конюхи Сигурда сбились с ног, разводя к яслям коней.
Мясо выставили прямо в переносных котлах. Девушки обходили гостей, наполняли кубки и чаши. Красивых кубков и рогов на всех не хватило, в ход пошла и глиняная посуда. Конунга‑жреца под руки ввели два молодых помощника. Никто не прикоснулся к еде, пока жрец обходил углы. Старик шептал молитвы, брызгал кровью в огонь, его молодые служки повторяли за ним нараспев.
Наконец, от хозяйки дома через головы пирующих поплыл огромный, дивно украшенный рог для праздничного питья. Сигурд Короткая Нога, кряжистый, мощный мужчина, прихрамывая, вышел на середину залы, поднял рог двумя руками. Гул голосов стих.
– Славный молодой мед я пью во здравие Отца Павших! – громогласно изрек морской конунг.
Даг никогда бы не поверил, что один человек способен за раз выпить столько крепкого эля. Гости засмеялись, одобрительно завыли, застучали ножами, пока хозяин осушал рог.
Веселье началось. Конунга‑жреца, в его пышном собольем плаще, усадили напротив хозяина, в резное дубовое кресло. Поднесли ему лучшие кушанья. Жена се‑конунга сама подкладывала верховному лучшие куски.
– Выпьем за победу нашего конунга над врагами! – провозгласил хозяин. – Выпьем за победы нашего храброго лейдунга! Выпем за то, чтобы слава свеев катилась по миру!
Бонды снова вскочили. Сидя в уголке, в дальнем ряду, Даг начал догадываться, что перед ним разыгрывается своего рода представление. Никто не пытался говорить лишнего, никто не перебивал знатного хозяина. Скорее всего, все заранее знали и ожидали именно таких слов. Рог для праздничного питья пошел по кругу.
– Выпьем за могучего Ньерда, за его попутные ветра и добычу в дальних морях!
Следующий тост произнес конунг‑жрец:
– Выпьем за доброго Фрейра, что приносит нам обильную жатву и приплод!
Голоса становились все громче, взрывы хохота покрывали отдельные разговоры, поленья трещали в очаге, тюлений жир капал из светильников. Слуги зажгли свечи, в дальнем углу зазвучали струны кантеле, запели флейты.
– Я пью этот славный мед за мир в Свеаланде! – объявил Арнвид Богатый. – Пью за то, чтобы наши мечи обнажались только на землях наших врагов!
Бонды опрокинули в себя еще пару бочонков эля. Многие разделились на группы, болтали об урожае, вспоминали минувшие сражения, кто‑то хохотал, кто‑то показывал в лицах, как дрался сразу с пятью противниками. Неожиданно гомон стих, даже музыканты прекратили играть. Се‑конунг, на правах вождя, поднял тост за умерших родителей и близких.
– Пусть каждого ждет лучшее в небесной усадьбе! – тихо сказал Сигурд Короткая Нога. – Пусть не иссякнет такой же сладкий мед в краях, где нашли приют наши родичи!
Выпили в тишине, а затем с удвоенной силой застучали ножами.
После сытного ужина, когда слуги подлили жира в светильники, старина Горм поманил Дага во двор. Упрямый скальд считал, что упражняться нужно ежедневно при любой погоде. Мальчишке очень хотелось послушать, что говорят старшие, но ослушаться старшего родича он не мог.
– Будем прыгать, – заявил Горм, натягивая перчатки. – Мне нет дела, чему научат тебя в Упсале. Если ты туда попадешь… Зато я знаю точно, что нужно настоящему викингу!
Следующий час Даг непрерывно прыгал, уворачиваясь от копья. Одноногий тыкал копьем в снег, норовя попасть в ногу, приходилось уворачиваться на узкой полоске земли. Убедившись, что мальчик добросовестно выучил наставления, скальд подхватил в левую руку второе копье. Дагу он приказал взять короткую сулицу без наконечника.
Теперь прыгать стало в два раза сложнее!..
Слегка покачиваясь, Олав вышел во двор проверить, как слуги накормили и почистили коней. Из темноты он долго наблюдал за вертким мальчишкой. Кузнец не нуждался в свете, его зоркие глаза различали прыжки сына и в полном мраке.
– Хорошо, мальчик, хорошо… – повторял он, поглаживая теплую морду коня. – Когда придет время, конунг‑жрец будет доволен. Я привезу ему настоящего воина…
Закончив с упражнениями, Горм позволил парнишке умыться снегом. Затем они вдвоем направились во внутренний двор, где при свете факелов готовилось ночное жертвоприношение. Даг был ошарашен обилием деревянных статуй. Каждую статую укрывал навес, у ног идолов стояли жертвенные чаши и лежали целые груды подношений.
– Это сам Один, Отец Павших, – обнимая Дага за плечо, вполголоса объяснял Горм. – Его зовут так потому, что все погибшие в битвах становятся его приемными сыновьями. Еще он покровитель всех, кто умеет складывать стихи. Если ты выучишься складывать драпы, Отец Павших будет всегда с тобой… Смотри, у ног его лежат два волка, а на плечах сидят два мудрых ворона. Они доносят Отцу обо всем, что происходит в трех мирах!
Затаив дыхание, Даг разглядывал искусно вырезанную фигуру одноглазого старца в широкополой шляпе. Угрюмые вороны на его мощных плечах выглядели так, словно вот‑вот взлетят.
– А это Тор, сын Одина! – Даг указал на мощного великана с молотом.
– Верно! А помнишь, я тебе рассказывал, кто выковал для Тора его грозный Мьелльнир? Его молот всегда возвращается к нему, Тор защищает наш Мидгард от вторжений злых асов и великанов!
– Я помню, помню! Это карлики выковали, – спохватился Даг. – А еще у него есть колесница с козлами!..
– Точно, только козлов тут нет, – развел руками скальд. – Наверное, даже богатому конунгу Сигурду не под силу нанять столько искусных резчиков!
Даг оглянулся на шум. Гости Сигурда гурьбой повалили на свежий воздух. Некоторые упали на снег, некоторые побежали за угол, но большинство направилось следом за престарелым конунгом‑жрецом. Перед большим тингом следовало вознести особую жертву. Слуги вели баранов и коней, следом за жертвенными животными появились женщины.
– Смотри, Даг, это Бальдр, – продолжал наставник. – Видишь, какой он красивый? Даже среди зимы ему вешают на шею венки. Потому что он дарит людям счастье и семейный мир…
– А это Ньерд? – угадал Даг, рассмотрев потемневшую фигуру с веслом.
– Да, это повелитель ветров. Он один умеет усмирять воду и огонь. Мы кидаем ему жертву, когда выходим в викинг… А это – близнецы, Фрейр и Фрейя…
– Он приезжал к нам, на свадьбу!
– Верно! А Фрейю мы тоже возили на нашем драккаре, когда ходили в Гардар и в Ломбардию. Она тоже забирает к себе в чертог павших воинов…
Одноногий увлекся и говорил бы еще долго, но тут прогудел рожок. Гости се‑конунга, многочисленные родичи и челядь собрались полукругом перед домашним святилищем Одина. Сигурду подвели коня. Черный красавец вздрагивал, хрипел, словно догадывался, что его ожидает. Следом за конунгом мужчины негромко запели. Это была песня без слов, похожая на боевой угрожающий распев. У Дага от низких завывающих голосов зашевелились волосы на макушке.
Сигурду подали нож:. Шестеро крепких слуг навалились на коня со всех сторон. Девушки поднесли жертвенную чашу.
– Тебе, Отец Павших, – восклицал морской конунг. – Огради нас от раздоров своей мудростью! Огради нас на тинге от смут и поношений! Дай мудрость тем, кто ослаб и устал!..
– Дай мудрость… – как эхо, повторяли бонды.
– Дай силу… Огради нас!..
Один резкий взмах – и черная кровь хлынула из вены в медный таз. Конь дернулся, взбрыкнул, заржал жалобно, но тут же смирился. Его держали на ногах, не давали упасть, пока чаша не наполнилась. Незаметно для себя Даг подходил все ближе и ближе. Его ноздри раздувались от горячего, кислого и такого притягательного запаха. Мальчик протискивался между взрослыми, пока не очутился в первом ряду, рядом с Олавом Северянином.
– Отец, почему жена Сигурда плачет?
– Говори тише! У них в лейдунге погиб сын… Давай вместе попросим ванов, чтобы в нашей семье больше никто не умирал!
Следом за остальными отец и сын опустились на колени. Кровь черного коня все еще капала в чашу. Даг смотрел на звезды и пытался представить собственную смерть.
Ее нигде не было. Он не мог умереть.

Глава тридцать третья

В которой кровь течет правильно, хавдинги надевают боевые шлемы, а Свейн ползет на животе 

Наконец‑то Даг уснул крепко и безмятежно! В отличие от взрослых, он не чувствовал никакой близкой опасности.
За Глумом Свенсоном, братом Гудрун Белоглазой, выстроился целый караван, его сопровождали две дюжины вооруженных слуг. Олав Северянин постоянно ожидал нападения, но последняя часть пути прошла мирно. Мчались вдоль берега реки по накатанным колеям, снег искрился, справа и слева тянуло дымком усадеб. Догнали и обогнали медленный караван треллей, затем обогнали два купеческих каравана с мороженой рыбой. Когда река сделала крутой поворот, впереди на белой проплешине среди елей показались сотни пустых саней и десятки высоких костров.
– Смотри, сынок, это тинг. Там собираются все вольные мужчины нашего херада, – Хильда взяла Дага за затылок и повернула в нужном направлении.
– Ух, вот это да! – только и смог выкрикнуть мальчик. Ничего необычного в его удивлении не было; когда тебе восемь лет, многое в мире еще незнакомо и по‑настоящему интересно.
В той стороне, куда указала мама, неторопливо струились дымки. Там суетились сотни, если не тысячи людей, издалека они походили на растревоженный муравейник. Однако Даг не обнаружил ни привычных домов из торфа, ни хижин лесорубов, ни шалашей охотников. Люди, приезжавшие для обсуждения важных дел и судебных разбирательств, рыли себе землянки под высокой скалой. Много землянок осталось с прошлого года, нынче их выкапывали из‑под снега, углубляли, чинили осевшие накаты. На большом тинге дела могли затянуться и на неделю, и дольше; многие, как и Северянин, прикатили с запасом провианта, с женами и детьми. Расторопные торговцы в шубах привычно расставляли свои палатки и столы. Еще не приехал ландрман и судьи, а на утоптанной снежной поляне уже вовсю кипела торговля и горели костры.
– Хозяин, ваши землянки готовы! – К Олаву подскочил верный хускарл, прибывший на место сбора загодя, накануне. – Мы натопили, ельника нарубили, дым славно уходит!
– Хозяин, Рагнар Пустой Живот здесь, – шепнул другой работник. – Его видели вместе с кормчим Сигурдом…
– Хозяин, мы сказали за тебя, что возьмем на пробу ту новую руду, что предлагали в Бирке, – доложил третий данник, заведовавший торговлей. – Олав, если ты передумал, я побегу, еще не поздно отказаться…
Тинг херада из года в год проходил в привычном месте, на широком речном плесе. Место это привыкли называть Столбами Совета или Столбами Клятвы. Три острых каменных столба, как волчьи клыки, торчали над изгибом реки. Скудная земля между ними за столетия почернела от пламени костров, а сами Столбы вылизали ветры. Полукругом острыми уступами поднималась скала, защищая обширное поле тинга от воющих северных ураганов. На другом краю поля, напротив Столбов, возвышалась скошенная гранитная плита. Возле нее никто не растягивал шатров и не разводил костры. Там должны были поставить статуи богов. Пока что место пустовало, ждали главного конунга‑жреца из Упсалы. Летом к Столбам добирались двумя способами – по речному мелководью и по единственной сухой дороге через холмы. Зато зимой дорог становилось много, легко долетали на санях из всех усадеб херада…
– Руду мы купим, пусть везут. Распрягайте и кормите лошадей, – распорядился Олав, закалывая на плече толстый меховой плащ. – Женщины, ступайте в землянку, займитесь едой. Сверкер, бери с собой Дага, пойдем провожать нашего дружинника.
Даг сделал пять шагов, оглянулся и замер. На сей раз волчья лапа шевельнулась не на макушке, а где‑то внутри живота. За лысыми Столбами Совета он увидел такую красоту, что захотелось закричать, зарычать или выдернуть из земли тяжелый камень. Войска могучих бондов собрались на излучине, почти все свободное половинное ополчение их округа. Лейдунги из своих сюслов привели Эйрик Хитрец, и Сигурд Короткая Нога, и Торарин Исландец, и многие другие, о которых даже Олав Северянин только слышал, но не видел. Гомон, смех и звон металла доносились отовсюду. Сюсломаны метались, пересчитывая людей, трелли топорами долбили замерзшую землю, углубляя старые землянки. От озера Ветерн вверх по реке все катили и катили сани с новыми гостями. Старые друзья обнимались, затевали шутливые поединки, вместе топили походные бани. Парни с удаленных усадеб, затаив дыхание, разглядывали девушек, закутанных в куницу, песца и редкого соболя.
Дочери и жены бондов не упустили случая блеснуть лучшими нарядами. Они неторопливо прогуливались среди торговых рядов, хохотали, перекидывались шутками с мужчинами. Даг почти сразу приметил своих давних недоброжелательниц – дочерей Гунхильды Насмешницы. Нынче они вырядились как знатные дамы. На груди у каждой красовалась гирлянда серебряных цепочек, на цепочках крепились овальные броши размером в ладонь. Подражая своей мамаше, вредные дочки Насмешницы обвешались ключиками, иголками, гребнями и другими непонятными блестящими предметами. Волосы они подвязали цветными лентами, на юбки нашили аппликации из кусочков крашеной ткани, а глаза подвели сурьмой так, что стали похожи на лесных троллей. По крайней мере именно так троллей Даг себе и представлял.
Вообще, в торговых рядах женщин и совсем молоденьких девушек оказалось гораздо больше чем мужчин. Почти каждая щеголяла в дорогих мехах, но меха ненароком распахивали, чтобы показать подругам шитье серебром и золотом…
К удивлению Дага, среди парней тоже обнаружилось немало модников. Возле девушек увивались красавчики в широких креповых штанах. Парни нарочно скидывали плащи, чтобы красавицы могли оценить их дорогие узорчатые туники и пояса, украшенные редкими камнями…
Те, кто приехал на одну ночь, землянок не рыли, ставили шатры. Люди разжигали костры высотой в два человеческих роста, складывали шалашом целые древесные стволы. От костров шел такой жар, что снег под ногами таял, темнел, сползал к обледеневшей речке.
– Они едут на войну? – вцепился Даг в дядю Сверкера, указав на огромную толпу новобранцев.
– Они ждут, пока все соберутся. Кормчие выкликнут всех по именам. Затем херсиры осмотрят оружие, снаряжение и коней.
– Но у многих вообще нет коней!
– На конях воевать никто и не собирается, – пренебрежительно отмахнулся Сверкер. – Настоящие мужчины дерутся в пешем строю, это только степные наемники на службе у кейсара удирают от боя на конях. Но не всегда предстоит плыть по морю, а до моря еще надо добраться…
– К завтрашнему дню новые ополченцы соберутся, – заключил Горм, шумно втягивая ноздрями дух жареной оленины. – Приедет ландрман Торстейн и поведет всех в военную крепость, куда указал ему конунг. До весны они вряд ли выйдут в море. Скорее всего, они выступят против викингов Харальда Серая Шкура, он разоряет наши усадьбы на севере…
– А это кто? Я его помню… – Даг указал на сутулую горбоносую фигуру в черном. За мужчиной в черном плаще торопились двое помощников, они несли кованый сундук и мешки с загадочным содержимым.
– Это же лагман, «говорящий закон», он судит все поединки и делит межи, – напомнил Сверкер. – Но здесь он судить не будет, он только следит, чтобы кормчие соблюдали закон.
Прогудел горн, ему ответил другой и третий. Тысячи мужчин на громадном пространстве пришли в хаотичное движение. В первую минуту Дагу показалось – они носятся просто так, от костров к лошадям, к землянкам и обратно к кострам, к сушащейся одежде. Но постепенно стал проявляться грубый рисунок будущего воинского построения. Херсиры строили будущих дружинников очень просто – по их маннгердам, по возрасту и росту. Получалось далеко не сразу, некоторые упрямцы категорически не желали попадать не то что в третью, но и во вторую шеренгу. Даг тянул шею, силясь угадать своего дядю Свейна Волчья Пасть, но людей было слишком много. Настоящая рать!
– А где наш дядя Свейн? Свейн где?
– Свейн Волчья Пасть где‑то там, на коне, в первой шеренге, – сказал Горм. – Если только он вообще тут, а не в походе…
У Дага от возбуждения раздувались ноздри, как у охотничьего пса, почуявшего зверя. Он вдыхал гремящий воздух, точно пил хмельное вино. Рослые ополченцы выровняли строй по линии флажков, воткнутых в землю. В первой шеренге перед строем переступали ногами застоявшиеся кони хавдингов. На всадниках сияли древние закрытые шлемы с защитными пластинами для щек и носа. Над бровями и поперек лба их покрывал серебряный орнамент, так что многие шлемы походили на жуткие маски. Некоторые носили сверху гребни с мордами кабанов, медведей или головами орлов. На тинг все вырядились празднично, закололи плащи самыми красивыми тяжелыми фибулами, коней укрыли блестящими попонами, привезли с собой боевые штандарты с черепами и обрывками трофейных знамен.
Позади вождей, во второй шеренге и по бокам глубокого строя, держались опытные хольды, отслужившие в ополчении не первый месяц. Они одевались проще, но почти у каждого имелась оленья куртка с костяными вкладышами и дорогой меч с инкрустацией. Дорогие мечи носили с небрежной гордостью, потому что их дарил отличившимся сам ландрман, а то и конунг. В кольце старших вояк стояли новички, они хорохорились, но чувствовали себя весьма неуверенно.
– Се‑конунг Сигурд привык к битвам на море, и другие форинги тоже рвутся на свои драккары, – печально произнес старина Горм, оглядывая неровные ряды ополченцев. – Все привыкли к набегам. Кони у нас плохие, а у саксов и даже у венедов кони добрые… Я сто раз говорил Сигурду Короткая Нога, что надо учиться у византийцев. Надо учиться драться на берегу, а мы деремся всегда одинаково… бьем как тупым обухом, эх!
Будущим бойцам предстояли месяцы трудной учебы в военном лагере и месяцы на веслах, под командованием свирепых морских форингов. Олав проводил сына рыбака в расположение отряда Сигурда Короткая Нога. Там писарь занес его имя на табличку, младший херсир проверил оружие, доспехи и пищевой паек. На прощание мужчины клана обняли своего защитника, каждый сказал последние короткие слова.
– Жреца‑тула ведут! Сам тул приехал! – зашелестело по рядам.
Предсказатель из Старой Упсалы самостоятельно передвигался с большим трудом. Нутряные и суставные хвори, нажитые непосильным служением в холодном храме, дали о себе знать уже в молодом возрасте. Но жрец сумел перешагнуть восьмой десяток. Он еще помнил времена, когда шведского конунга выбирали у священного Камня Мора, а нынешний правитель Бьорн бегал бесштанным мальчишкой. Вместе с его товарищами, такими же белобородыми скрюченными старцами, он круглый год следил за довольством асов и точностью жертвенных ритуалов. По праздникам он пил особые отвары, пел песни волков и прозревал будущее…
На тинг жреца привезли крепкие юные прислужники, чтобы тот лично зарезал овцу и сообщил ландрману о предстоящих знамениях. Старика вели под руки. Его волчья шуба волочилась по снегу, а на трясущейся голове угрожающе покачивался черный шлем с рогами‑полумесяцами. Жрец направлялся туда, где у трех Столбов уже вкопали походную статую Одина.
– Тихо все! Слушайте «говорящего закон»!.. – пронеслось над рядами.
Постепенно многоголосый шум стих. Даг тянул шею, подпрыгивал за спинами взрослых, но так ничего бы и не увидел, если бы дядя Сверкер не посадил его к себе на плечи. Хавдинги кое‑как выровняли ряды ополченцев, напротив кучно и порознь собрались женщины, купцы и холопы. Бонды держались по родственным группам. Отдельно, сплоченным отрядом, похожим на железный кулак, стояли наемные дружинники ландрмана. Рядом с Северянами устроился и Торир Белоглазый, и родичи Ингрид, и братья вдовы Гудрун, и соседи по маннгерду. Сутулый лагман откашлялся, для звонкости голоса выпил сырое яйцо:
– Слава мудрому Одину, подарившему нам землю и законы! Слава могучему Тору, подарившему нам силу, храбрость и железо! Слава плодовитому Фрейру, подарившему нам детей и детенышей нашему скоту!.. – Лагман еще долго басом выкрикивал славословия, толпа в едином порыве все громче повторяла за ним последние слова. Даг тоже стал шептать вместе со всеми. Еще немного – и ему стало казаться, что он уже вовсе не отдельный человек, а крошечная часть единого просыпающегося зверя.
– Слава конунгу Бьерну, – закончил лагман свое парадное выступление и передал слово ландрману Торстейну.
Грузного ландрмана Даг уже встречал на боях жеребцов, особого впечатления на него этот человек не произвел. Пожалуй, он стремился выглядеть красиво в седле, но получалось это неважно. Под Торстейном гарцевала лошадь редкой длинноногой породы, укрытая позолоченной попоной. Ландрман спешился, поочередно стал обнимать могучих бондов и судей, выстроившихся у гранитной плиты. Сам он к народу не обратился, наверное, не хватало силы в глотке. Следом за Торстейном, с приклеенной улыбкой, повторяя отцовские движения, выступал сын ландрмана, будущий ярл и наследник многих ленных земель. Этот парень со злой лощеной физиономией понравился Дагу еще меньше, но мальчик решил никому об этом не говорить. Восьмилетний Даг недавно заметил – почему‑то всегда, когда он пытается честно поделиться с окружающими своими мыслями, дело заканчивается взбучкой, обидой или того хуже – дракой между взрослыми. Поэтому Даг никому не высказал своего мнения о вождях.
На открытых санях к гранитной плите подвезли дубовые колоды с личинами великих асов. Как положено, Одина установили в центре, его ближних соправителей – по бокам. Жрец‑тул ударил ножом в горло распяленного барашка. Кровь ударила ему в руку, забрызгала до локтя – хороший знак! Херсиры заволновались, забормотали одобрительно. Один принял первую жертву с благосклонностью, это значит – зимний поход лейдунга станет успешным и сыновья вернутся домой!
– Слушайте добрые и недобрые вести! – снова прогудел «говорящий закон». – Кто имеет что‑то сказать, пусть говорит после меня! Первое слово – от славного ландрмана Торстейна! Каждому рядовому дренгу повышается жалованье на четверть эйрира серебра. Каждому хольду, отслужившему полгода, – на пол‑эйрира в мирное время! Каждому хавдингу – на эйрир серебра в мирное время!
– Хвала Торстейну! – рявкнули сотни луженых глоток.
– Хвала! Хвала! Се‑конунг, мы с тобой!
Старый вождь проехался перед строем, спешился у подножия гранитной плиты, упал на колени перед жертвенной чашей. Прислужники конунга‑жреца зарезали двух петухов. Кровь лилась ручьями с морщинистых рук рогатого старика, он схватил прут и стал стегать содержимое чаши. Люди затихли, когда Торстейн снова повернулся к ним лицом. У Дага заколотилось сердце. Он почувствовал, как неумолимо приближается нечто важное. Нечто такое, что заденет каждого и навсегда сломает ход мирной жизни.
– Мало…
– Этого мало великим асам… – прокатилось по рядам дружинников.
– Мало Отцу Павших! – возвысив голос, рыкнул тул. Дага затрясло не на шутку. Он верно угадал – назревало что‑то необычное. Такого он еще не видел!
Пронзительно затрубил рог. Ему ответил другой, третий… Скоро стало казаться, будто сам воздух в котловине вибрирует от неумолчного дребезжащего звука. В чистом голубом небе кружили хищные птицы. Над рекой задымили костры, приправленные сладкими благовониями.
– Везут, везут, смотрите…
– Храни нас, великий Фрейр! Может, хоть в этом году уродится доброе зерно!
– Везут жертву… везут…
– Даг, там твой дядя Свейн! Хочешь ко мне на плечо?
– Свейн? – изумились рядом. – Разве он не в походе?
Даг попытался протиснуться в первые ряды, ему не сразу это удалось. У самой гранитной плиты люди замерли плотным монолитом, а позади напирали все новые и новые зрители. Почти все приехавшие на тинг старались подобраться ближе.
Наконец, Даг придумал, как поступить. Он ринулся туда, где распрягали лошадей, по глубокому снегу пробрался в обход и вдоль ряда сугробов вернулся к месту событий. Примеру Дага последовали другие мальчишки, увязались следом, но не все отважились взобраться прямо на скалу. Нарушителей заметили младшие вооруженные жрецы, охранявшие статую бога, но не стали задерживать. Дагу пришлось бежать по краю отвеса высотой не меньше шести локтей. С левой стороны от него, за линией конных хавдингов, замерла толпа, где‑то там находились отец и мать. А справа, за Столбами Клятвы, расстилалась идеально ровная полоса, по которой гнали будущие жертвы.
– Везут, везут…
– Добрая будет жертва…
Парень сразу увидел и узнал своего дядю Свейна. Владелец торгового фелага и по совместительству вождь мощного хирда викингов, Свейн Волчья Пасть гордо ехал впереди на низкорослой, лохматой кобыле. За херсиром рысили четверо лютых из его хирда и на привязи волокли троих изможденных людей. Люди были чудно одеты и выглядели очень странно. Сразу стало понятно, что это иноземцы. Все с длинными узкими бородами, в черных одеяниях, с остатками золоченых воротничков и нарукавников. У самого толстого на груди болтался крест. Когда толстяка отпустили, он упал на колени, высоко поднял крест и что‑то зашептал.
– Вот они… слуги креста…
– Проклятие наше… христианские морды!
– Отдать их Одину! Отдать их Отцу!!
Сам Свейн не слишком ловко сидел в седле, но не смущался своего недостатка. Ведь викинги не дерутся верхом, а в море лошадь уж точно ни к чему! Свейн соскочил с лошади шагов за двадцать до трона. Дальше, к золотым ступням божества, как и положено, он пополз на коленях. Следом за ним поползли Аки Большой, командир «Цапли», и Ульме Лишний Зуб, главный кормчий с «Белого быка», лучшего корабля, принадлежащего Свейну.
Покачивая рогатым шлемом, конунг‑жрец вышел навстречу херсиру. С двух сторон старика поддерживали молодые прислужники.
– Ты сделал то, что обещал?
– Да, Высокий. Мы добыли тех, кто наслал мор и бескормицу на южный Свеаланд.
– Это хорошо. Ты можешь поднести свой дар асам…
Конунг‑жрец говорил тихо, но его услышали все. В долине постепенно установилась нервная гнетущая тишина. Лучшие люди страны словно ждали чего‑то. Настроение передалось и Дагу. Он замер, прижавшись к ледяному камню, не чувствуя холода и ветра. Даг смотрел, как брат его матери, грозный херсир Свейн, на животе ползет последние шаги до ступней величественного тула…
Дальнейшее произошло очень быстро. Пленников перевернули вверх ногами, разрезали им горло и подвесили на толстой деревянной поперечине между двух сосен. С головы повешенного толстяка все так же свисал бронзовый крест. Предсказатель молча обошел мертвецов, присел, вглядываясь в их искаженные лица. Кровь дымящимися ручейками текла вокруг его сапог, оставляя бороздки в снегу. Прислужники почтительно застыли позади, не смея тревожить верховного жреца. Наконец рогатый старик медленно разогнулся:
– Один доволен…
По рядам ополченцев, по нестройной толпе пронесся вздох облегчения.
– Кровь течет правильно.
– Добрая весть…
– Дизаблот пройдет удачно…
– Праздник Девяти состоится вовремя…
– Слушайте, свободные люди Свеаланда! – В тишине трескучий голос ландрмана заметался над речным льдом. – Я собираю половинный лейдунг не для войны. Но к войне мы должны быть готовы… Многие из вас уже слышали, что творится в Ютландии. Конунг Харальд Гормсон жжет святилища и убивает служителей Одина. Он объявил, что вся его страна станет логовом христиан…
После обмена праздничными речами ландрман долгое время занимался организацией свежего войска. Чувствовалось, что он больше доверяет не свободному лейдунгу, а своим бойцам и дружинам ярлов. Этих молодцов набирали надолго, и бежать им было некуда – ни двора, ни семьи, ни своих земель. До зубов вооруженные дренги защищали спину хозяина, угрюмо поглядывали на вольных бондов, а к ополченцам относились с презрением.
– Вы поняли, что он сказал? – вполголоса говорил соседям старина Горм. – Торстейн кричит то, что ему приказывают ярл и конунг. Они хотят иметь в дружине не сто человек, а тысячу…
– Тысячу? – рассмеялись в толпе. – Эй, Одноногий, ты выпил слишком много пива!
– Скоро увидим, кто прав, – Горм потемнел лицом. – Скоро увидим… Захотите половить рыбы в море, и вас назовут вором! Приходит конец свободе, вот увидите…
Торстейн объявил, что всякому отслужившему в лейдунге полгода конунг лично вручит меч. Затем распорядился, на кого из бондов в следующий раз лягут расходы по проведению тинга, а кому надлежит принимать у себя самого конунга Бьера с дружиной. Народ выслушал молча, никто особо не роптал. Даже когда объявили о повышении налога на содержание флота.
Но тут…
– С этого года каждый херад из Хельсингланда, Седерманланда и Вестманланда должен снарядить боевой корабль для флота конунга! – продолжал вещать Торстейн. – Каждый корабль должен быть с гребцами и дружинниками. А еду для них и оружие доставлять будем сами первый год… Всем корабельным округам, имеющим выход к Бельту, как и прежде, поручено держать дозоры на берегу. Но в каждый такой округ будет послан человек ярла! Он скажет, где строить укрепления и сколько людей надо для поддержания сигнальных костров. Всякий, кто выходит в викинг, будет платить…
Торстейн говорил еще долго и непонятно для Дага. Однако по мрачным физиономиям отцовских друзей мальчишка понял, что ничего хорошего не обещают.
– Он хочет разорить нас… – шептались бонды. – Такого никогда не случалось, чтобы мы содержали морские укрепления… Как же тогда «право лейдунга»?..
– Отец, почему мы не можем собрать свою дружину? – вслух предположил Даг. – Сами будем охранять берег от чужих викингов.
– По старым законам Упсалы, лейдунг не может собраться в лесу или у кого‑то в усадьбе, – терпеливо объяснил сыну Олав. – Ополченцев собирают только на тинге. В давние времена конунги Свеаланда сами водили флотилии на врага, но нынче… нынче они нанимают верных псов вроде Сигурда Короткая Нога или Торстейна.
– А что такое «право лейдунга»?
– О, это хорошее дело, сын мой. Как только корабль пройдет костры дозоров, на нем никто больше не подчиняется лагману. Если двое подерутся и один другому выбьет глаз, то заплатит виру вдвое больше, чем на берегу. И свидетелей понадобится вдвое меньше для суда стюримана.
– Я помню, как в прежние времена конунг пользовался своим «правом лейдунга», – подхватил Горм. – Он забирал третью долю виры с любого наказания, и это было честно! Прочее забирали мы и корабельный стюриман, и все были довольны…
– А нынче они хотят забрать себе половину, – прокряхтел Глум Свенсон. – Что же будет дальше?
– Может, конунг хочет вообще забрать себе все корабли? – предположила тетушка Ингрид. Она приехала недавно и незаметно пристроилась позади мужчин.
А ландрман, невзирая на ропот, продолжал что‑то громко выкрикивать. Слова его немедленно повторяли зычными голосами два глашатая:
– Слушайте, свободные люди Свеаланда! Большая беда ползет с юга, хуже черной чумы. И несут ее саксонские епископы с крестами! А пока конунг датчан лижет пятки саксам, его бонды потеряли страх. Многие собирают вольные дружины, разбойничают в наших южных сюслах, нападают на наши морские дозоры.
Поэтому наш конунг говорит так – пусть будет половинный лейдунг, но этого мало! С этого года он собирает постоянную дружину! Слушайте, свободные люди! Если мы впустим христиан на свою землю, они сожгут и нас!

Глава тридцать четвертая

В которой Гуннвальд Тележный Двор ссорится из‑за дохлой коровы, а двенадцать судей запутывают Дага 

Первый день тинга прошел относительно мирно.
Ночь семейство Олава провело в жарко натопленной землянке. А ранним утром ударили в било, ландрман объявил о выборе первых двенадцати судей. Горя желанием все увидеть, Даг первый выскочил из низкой двери землянки, едва не задохнулся от чистого морозного воздуха и… в очередной раз изумился произошедшим переменам.
Лейдунг исчез. Тысячная толпа молодых вооруженных мужчин покинула Столбы Совета, они давно находились на пути к военному лагерю. Зато по реке прибывали все новые и новые сани купцов и охотников, понадеявшихся на успешное торжище. Дагу показалось, что саней и костров стало в два раза больше. На том месте, где вчера строился лейдунг, трелли растянули много полосатых шатров. Из шатров разносился женский смех, там играли в тавлеи и выпивали. Над тингом царило яркое солнце и полное безветрие. Далеко в синем небе кружили хищные птицы, ожидая сытных объедков от человеческой трапезы.
Дюжину судей предоставил из своих ленников морской вождь Сигурд Короткая Нога. Его земельные владения раскинулись в трех часах езды отсюда, ниже по течению реки, но сам форинг большую часть года проводил на боевом драккаре. Двенадцать судей по очереди выбрались из толпы хусманов, когда лагман выкрикнул их имена, и устроились на скамьях возле жертвенного камня. Затем лагман выкрикнул следующих судей, их назначала старая знакомая Олава, Гунхильда Насмешница. Когда судейская скамья была полностью укомплектована, лагман громко объявил о слушании первого дела.
– Торвальд Лысина обратился к суду тинга с иском к своему соседу и кровнику, Гуннвальду Гормсону по прозвищу Тележный Двор. Торвальд Лысина, ты здесь?
Торвальд со значительным выражением лица покинул группу близких родственников. Лысину он прикрывал остроконечной войлочной шапкой.
– Гуннвальд Тележный Двор, ты здесь?
Появление Гуннвальда вызвало смешки. Высокий нескладный парень с синяком под глазом, с разорванным рукавом, он вдобавок еще и подволакивал ногу.
– Его покусали собаки Торвальда Лысины, – со смехом донесли Олаву работники. – Этот Гуннвальд натворил делов!
Лагман проверил свидетелей обеих сторон и громко повторил суть дела:
– Торвальд Лысина и Гуннвальд Тележный Двор – кровники, породнились еще мальчишками. Верно я говорю?
Свидетели обеих сторон покивали.
– Год назад Гуннвальд Тележный Двор посватался к сестре Торвальда. Торвальд Лысина согласился, но спустя неделю заявил, что Гуннвальд не настолько богат, чтобы сватать его сестру. Гуннвальд на это сказал, что слово уже дано и слово невесты тоже дано, и такие обиды прощать не намерен. Верно я говорю? – Лагман повернулся к свидетелям.
Те снова важно покивали.
– Тогда невеста Гуннвальда сказала, что не пойдет за него и останется жить у брата. Гуннвальд Тележный Двор вернул ей приданое и потребовал назад свой постельный дар. Верно я говорю? – поднял голову судья.
– Этот негодяй не вернул мне двадцать вадамалов шерсти! – из кучки женщин воинственно выкрикнула сестра Торвальда Лысины. Ответом ей был дружный хохот собравшихся.
Лагман несколько раз ударил в било, призывая почтенных бондов к порядку. Даг окончательно запутался в сложных соседских отношениях. Он решил больше не утруждать себя, а просто разглядывал судей и мрачноватых, увешанных оружием дренгов, сгрудившихся вокруг ландрмана Торстейна. Пока мальчик крутил головой, его заметили вредные дочери Гунхильды Насмешницы. Белокурые красотки начали показывать языки и корчить рожи. Ох уж эти женщины, что сверстницы, что взрослые, – от них одни проблемы и насмешки! Про себя Даг давно решил, что никогда не повторит глупостей отца и дяди Сверкера, никогда не женится и уж точно не станет дружить с девчонками!
– Эй, волчонок, покажи нам свой хвост! – захихикали дочери Насмешницы.
Даг не стал утруждать себя лишней болтовней. Вместо хвоста он показал глупым бестиям язык и вернулся к суровым мужским делам.
– Тут случилось так, что Гуннвальд получил хорошее наследство от своего дальнего родича. Он получил два торговых корабля, еще лес в соседнем сюсле и тридцать марок серебром. Верно я говорю, Гуннвальд?.. После того как всем стало известно о наследстве, его кровник Лысина пришел к нему мириться. Он сказал, что снова намерен породниться, и теперь считает, что семьи равны по богатству. Тогда Гуннвальд отказался взять его сестру… – Тут лагман заметил свидетеля, машущего руками. – Что хочешь сказать, Торкиль?
– Хочу сказать – дело было так, да вроде и не совсем так, – откашлялся тот, кого судья назвал Торкилем. Даг мигом ощутил в нем человека хитрого и подлого, которого наверняка наняли, чтобы говорил неправду. Но отец и наставник Горм настрого приказали младшему Северянину держать свои мнения при себе. Мальчишке ничего не оставалось делать, как вздохнуть и слушать дальше. Он слушал, как вовсю обманывают судей, но никак не мог помешать обману.
– Гуннвальд Тележный Двор получил наследство, это так, – заявил свидетель. – Да только он соседу своему во второй раз не отказывал. Торвальд сказал – давай меняться дворами. Если мы теперь равны по богатству и хотим снова скрепить свою кровную дружбу, тогда можем поменяться…
В течение двух часов Даг слушал историю о том, как бывшие друзья поссорились из‑за больной коровы. Они обменялись дворами в знак приязни, Торвальд Лысина забрал своих людей и переселился в усадьбу Гуннвальда, место под названием Три оврага. Дело снова шло к свадьбе, невеста снова копила приданое, жених не поскупился на дорогие гривны… но тут оказалось, что у Гуннвальда по прозвищу Тележный Двор больны три коровы. А вскоре заболела еще одна.
По мнению Торвальда, его будущий родственник при обмене дворами нарочно подсунул ему больных коров…
– Папа, а зачем Лысина менялся дворами, если у соседа двор был хуже? – не стерпел Даг.
– Меняются дворами тогда, когда хотят показать доверие, – рассеянно отвечал Олав Северянин. – Теперь свадьбе не бывать…
– Тогда Гуннвальд Тележный Двор взял своих людей и пошел ночью ко двору Торвальда. Там они сломали свинарник, и сломали еще две постройки, и подожгли стог с сеном, и зарезали корову Торвальда…
– Это была моя корова! – не стерпел долговязый Гуннвальд. Придерживая разорванный рукав, он принялся бестолково объяснять, что двор прежде принадлежал ему, а стало быть, и скотина – вся его, а Торвальд Лысина нарочно потравил скотину, чтобы не отдавать за него свою сестру…
Изумлению Дага не было предела. Он никак не ожидал, что столь пустячную проблему можно раздуть до масштаба войны. Даг так и не узнал, чем же кончилась тяжба, потому что Хильда позвала мужчин на обед.
– Слушаем второе дело, – объявил после обеда сытый лагман. – Эйрик Речная Долина, ты здесь? Ты привел своих свидетелей?
Свидетелей с обеих сторон привели к присяге. Степенные ландбу поочередно вставали с мест, клялись у жертвенной чаши, что будут говорить только то, что им известно, и ни слова лжи, и рассаживались на свидетельской скамье. Второе дело оказалось значительно серьезнее утреннего представления. Против человека по прозвищу Речная Долина свидетельствовали почти все его родичи.
– Нам известно, что Эйрик Речная Долина прошлой зимой решил продать свою землю. Он должен был созвать тинг, взять двух своих близких родичей и объявить всем о продаже земли… Я верно говорю?
– Он так и сделал, – высунулся свидетель, кривобокий дядька с всклокоченной шевелюрой. – Эйрик так и сделал. Но все сказали, что голый камень никто из своих не купит. Все равно там ничего не растет…
– Однако Эйрик Речная Долина уже закладывал свою землю три года назад, когда не мог вернуть долги, – напирал лагман. – По законам Упсалы, никто не вправе заложить или продать свой одаль за пределы рода! Эйрик получил землю от отца. Это место, называемое Речной долиной, с востока граничит с землями Гунхильды Насмешницы, с севера граничит с рекой, с запада и юга соседи Эйрика – его родичи… Эйрик, что ты хочешь сказать?
Эйрик Речная Долина у Дага моментально вызвал симпатию. Было заметно, что этого сумрачного, рано состарившегося человека здорово потрепала жизнь.
– Я заложил землю, чтобы прокормить семью… Кто бывал в Речной Долине, тот знает, что кормят только поля вдоль реки. Дальше к востоку, на день пути – сплошной камень! Я предложил землю родичам, но никто не захотел…
Лагман дал слово свидетелям со стороны родственников Эйрика. Они выступали сплоченной группой – хмурые, злобные, как свора настороженных псов.
– Эйрик получил землю от отца, потому должен был предложить ее вначале нам, его кровникам со стороны отца! А он побежал к своему братцу по матери и к Гунхильде Насмешнице, она ведь его дальняя сестра по матери! Эйрик не позвал нас во двор в течение пяти дней! Не позвал он нас и в следующие пять дней, чтобы мы могли купить у него землю!
Свидетели заволновались.
– Эйрик, это правда? – строго спросил лагман. – Это правда, что ты не позвал родичей три раза по пять дней?! Ты не позволил им законно выкупить у тебя наследственный одаль?
– Я всем говорил! – набычился Эйрик.
– Свидетели?
Тут Даг столкнулся с крайне любопытным явлением. Свидетели со стороны обвиняемого утверждали, что он объявлял трижды о продаже и только потом поехал искать покупателей среди чужих. Свидетели со стороны рассерженных родственников упрямо твердили, что их лишили наследственных наделов, и требовали вернуть каменистые холмы назад. О том, что Эйри‑ку Речная Долина и его детям нечего есть, никто и не заикался.
– Отец, что с ним будет?
– Они заставят его платить, – без тени сомнения заявил Олав. – Заставят его вернуть деньги покупателю, да еще эре возмещения лагману. Никто не может делить родовое имущество.
– Но ему нечего было есть, – напомнил Даг. – На камнях совсем не было урожая…
Взрослые лишь снисходительно улыбнулись мальчику и заговорили о своем. Лагман звучно откашлялся и приготовился к обвинительной речи:
– Эйрик Речная Долина! Ты должен был предложить землю вначале родне по отцу до четвертого колена… затем родне по матери… В законе сказано: «Если человек продает землю из‑за нужды, то предлагать ее надо ближайшим родичам. Если ближайшие родичи не могут купить, то пусть ее купят люди из другой ветви рода… Но никогда земля не может продаваться вне рода…» Так сказано в законе, все слышали? Свидетели, если у вас есть что сказать против, говорите сейчас!..
Свидетели молчали.
– Закон говорит, что родовое наследство можно продать только «за пищу», в случае крайней нужды! – гремел лагман. – Эйрик Речная Долина должен был собрать сородичей и соседей для такой проверки. Но он этого не сделал и не сказал покупателю…
– Эй, лагман! – взвились свидетели несчастного Эйрика. – Все и так знали, что у него побило градом всю пшеницу!..
Люди повскакали с мест, затеялась жаркая перепалка.
– Пусть покупатель теперь заплатит штраф: десять марок роду Эйрика и столько же – в казну ланда! – кричали одни.
– Эйрик оставил дочерей без приданого, – бубнили другие. – Он продал всю отчину, пусть его лишат права наследства!
Немалых усилий стоило судьям успокоить свидетелей. Началось долгое голосование, и Даг окончательно запутался.
– Сверкер, почему они не простят его?
– Если бы все сородичи отказались выкупить его наделы, тогда он должен был ехать на тинг и объявить всем… Он схитрил, понятно? Он хотел выручить больше серебра. Видишь, как опасно быть слишком хитрым?
В который раз Даг столкнулся с горьким, но справедливым решением. Денег у Эйрика Речная Долина уже не было. Его связали и куда‑то увели. Вскочил человек, которому разорившийся ландбу продал свои каменные холмы. Тот не желал ничего слушать, твердил, что заплатил честно, и привел четверых свидетелей…
Но лагман был неумолим. Земля принадлежит роду.
– Так было, и так будет, – подвел итог одноногий Горм. – Иначе бонды станут холопами!

Глава тридцать пятая

В которой все хотят заработать на убийстве, Северяне приносят присягу, но Даг приводит дело к быстрой развязке 

Ночь прошла тревожно. Допоздна в землянку к отцу заглядывали знакомые и незнакомые люди, здоровались, обнимались, присаживались к очагу. Хильда и девушки подливали мужчинам мед, резали мясо, подкладывали хворост в очаг. Старина Горм нахохлился в тени, в уголке. В разговоры почти не встревал, но внимательно слушал, тихонько перебирая струны кантеле.
– Рагнар Пустой Живот здесь, – с мороза ввалился ближний сосед Олава, Халльвард Жаворонок. – У него много людей…
– Олав, они говорили с лагманом и ищут новых свидетелей, – доложила тетушка Ингрид.
– Харек Меняла хочет обвинить вас в краже невесты…
– Те трое, кого вы захватили в усадьбе, их повесили… Старший Северянин внешне выглядел спокойно, только скула дергалась, будто он что‑то жевал. Сверкер, напротив, подпрыгивал и вовлекал каждого ночного гостя в спор.
К восходу луны страсти накалились. У Дага было такое чувство, словно неподалеку разбушевался лесной пожар и вот‑вот с ревом обрушится на их землянку. Мальчишка ворочался в углу, под теплыми шкурами, но уснуть сумел лишь к рассвету. Точно провалился в душный колодец…
Очередное утро тинга началось обыденно. Выступили два сюсломана, обсудили, кто должен строить дорогу и кто будет отвечать за строительство переправы. Затем быстро разобрали несколько мелких тяжб касательно переуступки лесных угодий и запретов на охоту. Затем вспомнили старое дело о воровстве межевых столбов. Наконец лагман объявил:
– Слушайте, люди Свеаланда! Сегодня мы разбираем сразу два дела. Одну тяжбу затевает Сверкер Северянин против своего обидчика Рагнара, сына Харека Менялы. Харек Меняла затевает тяжбу против Олава Северянина!.. – Скорее, слушайте все!
Слушатели, до того мирно гревшиеся возле костров и ловившие каждое слово, принялись обсуждать удивительную новость. О пожаре и о ночном побоище в усадьбе Северянина слышали многие, но мало кто ожидал, что дело дойдет до честного тинга. Еще меньше было тех, кто верил, что Рагнар Пустой Живот приедет к Столбам. Но «лесной ярл» приехал и всем видом показывал, что никого и ничего не боится. Впрочем, возле него постоянно крутилась дюжина вооруженных данников и просто приятелей.
– Сверкер, назови своих свидетелей.
– Я называю Халльварда Жаворонка, Глума Свенсона, Арнвида Богатого… – Северянин громко перечислил всех. Свидетели стали занимать свои места.
То же самое лагман предложил ответчику. Свидетели Рагнара, как видно, подготовились загодя. На скамьи мигом уселось вдвое больше людей, чем у Сверкера. Разглядывая дружков Менялы, Олав Северянин громко перечислял их имена, чтобы товарищи как следует всех запомнили.
– Может быть, нас ждет долгий разговор, – туманно произнес старина Горм. – Случается, такие разговоры тянутся много лет…
– Если Рагнара не приговорят к изгнанию, мы будем преследовать их род до седьмого колена, – Олав объявил это тихо, но вокруг все услышали.
Кузнец сумел собрать на суд восемь соседей, однако у Харека Менялы оказалось людей гораздо больше. Рагнар привел дренгов из своего воровского хирда.
– Харек снова обвел вас, – сердито выговаривала Олаву тетушка Ингрид. – Я говорила, что вам надо заявлять сразу две тяжбы! А теперь он первый заявил тяжбу, и вам придется защищаться! Он скажет, что вы оскорбили его сына, что пытались украсть у него невесту. Он скажет, что Рагнар был у него дома или еще где‑то в ту ночь, когда убили Снорри! Ты увидишь, Олав, найдется дюжина врунов, которые подтвердят это…
Олав только пыхтел и краснел. Дагу было очень обидно, что он ничем не может помочь отцу. Тем более что, как выяснилось позже, тетушка Ингрид все верно угадала!
Харек Меняла собрал на суд одиннадцать соседей с тинга. Подлый охотник Льот, который пытался задержать Северян в ночном лесу, тоже прикатил и уселся на скамью свидетеля. Издалека он нагло ухмылялся Сверкеру в лицо…
Однако суд шел своим чередом. Лагман еще раз назвал свидетелей и предложил сторонам отвести тех, кого они считали неправомочными. Тут едва не затеялась драка, потому что Олав не выдержал и стал кричать на свидетелей, подкупленных Хареком Менялой:
– Никого из этих людей не было у нас в усадьбе. Никто из них не живет рядом!..
Над жертвенной чашей принесли присягу свидетели со стороны Олава. Глум Свенсон, старший брат Гудрун, откашлялся и озвучил общее решение:
– Сверкер Северянин вызвал нас, но двоих суд отвел. Суд отвел Торира Железные Пальцы, потому что он был в Бирке, и отвел Кнуда Норвежца по причине его глухоты… Лагман потребовал от нас по закону, чтобы мы сказали все честно и все что относится к этой тяжбе. Под присягой мы дали показания против Рагнара Пустой Живот. Мы говорили между собой и вынесли общее решение. Мы объявляем, что Рагнар, сын Харека Менялы, виновен в том, в чем его обвиняют братья Северяне.
– Это наше общее решение, – подтвердили прочие свидетели.
Даг издалека внимательно разглядывал лоснящуюся физиономию Рагнара. Казалось, его не трогали никакие обвинения. Мальчишка впервые как следует разглядел лицо того, по чьей вине погиб дядя Снорри. Пока взрослые пререкались, Даг раздумывал, хватит ли Сверкеру одной стрелы, чтобы отсюда уложить негодяя. Одной стрелы вполне должно было хватить! Даг подумал, что если у папы и Сверкера не получится повесить разбойников сегодня, то он немножко подрастет и убьет их по очереди…
Успокоив себя таким образом, Даг повеселел и даже попросил у матери сушеной рыбки. Соседи вокруг перешептывались, здоровались, находили знакомых среди вновь прибывших, поэтому Даг постоянно отвлекался. Он очнулся, когда судья назвал имя Харека Менялы.
Этого седого красавца младший Северянин помнил прекрасно! Ведь именно Харек приезжал к ним в усадьбу вместе со свадьбой бога Фрейра, и именно он угрожал отцу!
Сегодня Харек вел себя вежливо и тихо. Он назвал своих заступников и произнес такую речь:
– Я вызываю вас всех на тинге в свидетели моей тяжбы против Олава Северянина. Названные мной свидетели – Хакон Хитрец, Льот Умная Собака, Хакон Недоросток, Себьерн Белку В Глаз… и другие, они все говорят, что Олав Северянин виновен. Он обманом проник в дом Грима Большеухого и вынудил того дать согласие на свадьбу дочери Большеухого со Сверкером, младшим братом Олава Северянина. Мой сын тогда уже получил согласие. Мой сын поехал к Сверкеру Северянину и предложил миром разойтись. Тогда Сверкер Северянин обозвал его вором, это слышали и видели мои холопы. Я предлагаю Олаву Северянину или тому, кто станет говорить за него, сразу сказать, что он имеет против…
Олав Северянин встал и сдержанно подтвердил, что говорить будет сам и что против свидетелей Харека уже все сказано. После него стали длинно и путано выступать свидетели. Даг скоро откровенно заскучал…
– Слушайте, люди Свеаланда! – возвысил вдруг голос говоритель закона. – Присяга дана с обеих сторон. Суд заслушал все показания свидетелей. Всех тех, кого суд признал не имеющими права голоса, мы отвели… Двенадцать уважаемых людей будут решать тяжбу Харека Менялы против Северянина…
– Плохо дело, – сквозь зубы проворчала тетушка Ингрид. – Эти наглецы явились на тинг с оружием, и, кажется, они подкупили соседей. Подлец Харек надеется на свое дальнее родство с женой ярла. Если ярл заедет на тинг, нам придется худо…
– Закон на нашей стороне.
– Закон на стороне тех, кто громче крикнет. И тебе это известно.
– Сверкер Северянин, теперь ты говори, что намерен сказать!
Сверкер подскочил и от волнения даже осип:
– Я призываю вас в свидетели того, что я вызываю на суд Рагнара, сына Харека Менялы, за то, что тот ночью подло напал на усадьбу моего брата. Он поджег мой дом, сломал и испортил многое мое имущество. Он пытался украсть скот нашей семьи, он поджег дом наших женщин, отчего одна старая женщина умерла. Он убил моего брата Снорри, который был добрым другом многим из вас. Еще он убил наших людей. Я заявляю, что за грабеж: и убийство холопов его следует приговорить к изгнанию! Но за убийство моего брата его надо повесить!
Если суд приговорит навсегда изгнать его из страны, то пусть вперед он уплатит виру судьям не меньше двух марок серебра и виру моему старшему брату, Олаву Северянину, и виру детям моего убитого брата! Если он так не сделает, то пусть судьи объявят его вне закона. Пусть тогда судьи отберут у него все добро и честно поделят с нами. Я призываю вас в свидетели, что никто из моих соседей не отведен судом… Пусть свидетели, которых я вызвал, скажут свое решение, виновен ли Рагнар. Я прошу суд разобрать эту тяжбу и приговорить Рагнара и его людей по нашим законам, установленным здесь, у Столбов… Я требую это здесь, по закону, и все судьи слышат меня!..
Покраснев от крика, весь дрожа, Сверкер уселся на свое место. Судьи принялись совещаться, по рядам зрителей пронесся гул. Даг вертел головой налево‑направо и никак не мог понять, отчего злодеев прямо сейчас не свяжут! В компании с «лесным ярлом» крутились люди, которые наверняка участвовали в ночном грабеже. Они вели себя довольно беспечно, прогуливались на противоположном конце поля и, похоже, посмеивались над Северянами. Даг хотел подсказать отцу, что сейчас самое время незаметно напасть на них с тыла и всех перебить, но тут встал говоритель закона, затем он дал слово Хареку Меняле, и пришлось снова слушать…
– Моего сына там не было. Но я знаю тех людей, кто ходил ночью в усадьбу к Северянам, – сказал Меняла.
Толпа на тинге ахнула. Никто не ожидал подобной дерзости.
– Как не было? Как это не было? – зашевелились свидетели Северян.
– Так он признает, что был заодно с убийцами? – проворчал Торир Белоглазый, приемный отец Гудрун, вдовы Снорри.
– Эти люди пришли ко мне с повинной, – мягко заговорил Харек. – Они сразу сказали, что намеревались только пошутить. Они хотели защитить честь моего рода, поскольку я много для них сделал…
Хильда пробормотала ругательство. Хускарлы Северянина, родичи погибших работников, рассерженно загудели.
– Пошутить? – не выдержал Сверкер. – Они убили моего брата! Они сожгли мой дом!
– Они хотели сделать маленький пожар, – как ни в чем не бывало продолжал Харек. – Они сделали маленький пожар, чтобы помешать младшему из братьев Северян достроить дом. Да, так было, это их вина и моя вина. Моя вина, потому что там были ленники моего сына и с ними его холопы. За то, что сгорело, я готов заплатить. Хотя не я поджигал… Меня тут многие знают, да? Хареку не нужны чужие горшки и прялки, у меня достаточно добра!.. Это была глупая шутка… – Харек Меняла притворно вздохнул, – но Северяне напали на людей моего сына. Они убили многих, хотя те даже не могли защищаться. У них были только ножи…
– Это неправда! Это ложь! – загомонили свидетели истца. – Мы сами видели оружие! Они тоже убили наших…
Харек Меняла терпеливо переждал бурю с тонкой улыбкой на губах. Метка на макушке Дага начала пульсировать. Про себя он отметил, что этот человек гораздо сильнее и страшнее многих, хотя с виду он не выглядел особенно грозно.
Из кучки незнакомых Дагу мужчин выдвинулись трое.
– Плохо дело, – процедил Халльвард Жаворонок. – Двоих я знаю. Это родичи разбойников, которых вы со Свейном убили ночью. Не думал, что найдется кто‑то, кто будет требовать за них виру…
– Когда звенит серебро, годятся любые клятвы, – невесело хихикнул старина Горм.
Вышло в точности, как предсказала тетушка Ингрид. Один за другим дальние родичи убитых разбойников стали требовать с Олава Северянина деньги. Тут поднялся Глум Свенсон, брат Гудрун, и сказал:
– Северянин – честный человек, он заплатит за убитых. Но пусть тогда родичи этих людей заплатят за убитых работников и треллей Северянина. Пусть заплатят за раненых. У одного сломана рука, еще один до сих пор болеет после удара ножом. Пусть тогда все будет по закону!
– Это справедливо, – согласился лагман и велел своим помощникам подсчитать все увечья.
– Никто не видел Рагнара, – повторяли тем временем нанятые свидетели Менялы. – Пусть выйдет тот, кто видел в лицо этого человека.
– Я его видел, – выкрикнул Сверкер. – Я дрался с ним!..
Ответом ему был дружный ехидный смех обвиняемых.
– Если бы ты дрался с Рагнаром, тебя бы давно похоронили, – пробурчал Льот Умная Собака. – Кто ты такой? Кузнец? Как же ты дрался с херсиром? Наверное, ты махал подковой?
Сверкер побелел от ярости, но старший брат схватил его и усадил на скамью.
– Я клянусь, что узнал его! – повторил Сверкер.
– Что скажешь, Рагнар? Что сам ты скажешь?
– Я требую полной клятвы! – важно заявил «лесной ярл». При этом, чтобы все лучше слышали, он сделал несколько шагов вперед по утоптанному снегу и…
Рагнар еле заметно прихрамывал, но Даг это сразу заметил. Возможно, доблестный херсир совсем недавно натер ногу, но Дагу пришла в голову совсем иная причина хромоты! Мальчишка хотел немедленно поделиться своими соображениями с отцом, но Хильда крепко взяла сына за руку и усадила на место.
– Полная клятва! Полная клятва! – загомонили свидетели.
– Это плохо, – скрипнул зубами Горм Одноногий. – Это долго.
– Почему плохо? Почему? – Даг нетерпеливо подергал скальда за рукав.
– Потому что! Полную клятву дают четырнадцать человек до третьего колена родства, – досадливо бросил Горм. – Тогда все родичи становятся соприсяжниками… Но где мы наберем столько народу? Полную клятву собирают, когда кого‑то ограбили в пути, или девушка затяжелела, или когда вскрыли чужой дом…
– Клянусь вороном Одина! – разозлилась тетушка Ингрид. – Они нарочно так говорят, чтобы запутать судей!
В этот момент Дагу пришла в голову новая идея. Он не мог дотянуться до отца, Олав находился в переднем ряду. Но он вполне мог поделиться своими мыслями с наставником Гормом.
Горм Одноногий очень обрадовался, когда все услышал, и тут же попросил слово:
– Скажите мне, кто из вас, свидетелей, мылся в бане с Рагнаром, сыном Харека?
Свидетели отрицательно покачали головами. Тинг замолк.
– Пусть поднимется тот из свидетелей со стороны Северян или тот из их родичей, кто купался вместе с Рагнаром! – не обращая внимания на недоуменные выкрики, продолжал скальд. – Или кто видел его без штанов!
И снова никто не встал, но многие засмеялись. На хитрой физиономии Харека Менялы отражалась отчаянная мыслительная работа. Но он так и не успел сообразить, куда же клонит Одноногий.
– Если никто не видел Рагнара раздетым или хотя бы его голые ноги… – Горм сделал паузу, – может, сам Рагнар укажет на того, кто видел его в бане?
Рагнар пожал плечами и отвернулся. Он давал понять, что глупый старикашка его не выведет из себя.
– Тогда я скажу, – Горм снова сделал паузу, добиваясь тишины. – Вот парень, младший сын Олава Северянина. Это он ударил Рагнара ножом под колено. Ударил вовремя, иначе Сверкер Северянин пировал бы в Вальхалле со своим братом… Перед всеми свидетелями я заявляю – у Рагнара сзади под левым коленом два шрама от вот этого ножа!
С этими словами Горм поднял Дага с места. Сотни пар глаз уставились на младшего Северянина. Даг вытащил из голенища тот самый, бережно хранимый нож: и показал всем.
– Откуда тебе известно, что там два шрама? – в гробовой тишине осведомился лагман.
– Потому что я ударил его два раза, – опередил Горма младший Северянин.
Опять все принялись спорить и кричать, а Даг натолкнулся на полный ненависти взгляд Харека Менялы.
«Я еще с тобой встречусь», – говорили эти голубые холодные глаза.

Глава тридцать шестая

В которой свидетели клянутся на крови, Харек Меняла смеется, а Свейн Волчья Пасть говорит непроизносимые слова 

Говоритель закона еле перекричал толпу. Дружинникам лагмана пришлось выстроиться между двумя группировками, чтобы сдержать особо буянивших парней.
Выступил Олав Северянин:
– Харек Меняла выступил против меня в тяжбе. Я при всех свидетелях заявляю, что дочь Грима Большеухого была свободна от любого обещания. Когда мы приехали ее сватать, она дважды повторила это. Пусть скажет ее отец, правду ли я говорю!.. Я назвал своими свидетелями свободных людей Аки Стрелка, Бьерна Хриплого и его младшего брата…
– Кто эти люди? Мы их не знаем! – зашумели подкупленные свидетели Менялы.
– Это дренги из дружины моего родича Свейна Волчья Пасть. Они в ту ночь ночевали у меня в усадьбе. Это они спасли нас от полного разорения… Мой брат Сверкер обвинил Рагнара, сына Харека, в том, что тот подло напал на моего брата Снорри вместе со своими людьми. Они напали с ножами, с топорами и стрелами. Рагнар Пустой Живот прятал лицо под шлемом, но мы все узнали его. Он убил моего брата! Он нанес рану стрелой, от которой мой брат сразу умер, и тому есть свидетели! Этот человек, Рагнар Пустой Живот, должен быть объявлен вне закона и изгнан из Свеаланда. Никто не должен давать ему пищу и кров. Его добро следует поделить на две части. Половину следует отдать мне, другую половину следует разделить пополам и отдать в равных частях свидетелям и тем судьям, которые имеют право на добро изгнанника. Я при всех объявляю под Столбами Клятвы, что не приму от Рагнара виры и не приму мировой от его отца…
Даг увидел, как Рагнар потянулся к ножу, но его тут же схватили за руки его дружки. Среди общего гвалта поднялась тетушка Ингрид.
– Как изложено дело, я спорить не буду. Я обвиняю Рагнара, сына Харека, в том, что он ночью подло напал на ферму Олава Северянина и поджег дом, принадлежавший ранее отцу Олава и отцу его братьев, моему покойному брату Харальду Честному. Всем на тинге известно, что это был за человек и как он заслужил свое прозвище… Я говорю, что убийца за это должен быть объявлен вне закона и никто не должен давать ему пищу, указывать путь и оказывать помощь. Я говорю, что он должен лишиться всего добра и половину отдать Северянину…
Тетушка Ингрид распалилась и выступала бы еще долго, но лагман ударил в било и приказал говорить Хакону Недоростку, соратнику Рагнара.
– Харек призвал нас в свидетели, угу, – глядя в сторону, начал низкорослый крепыш. – Харек призвал нас с братом, его зовут Хакон Хитрец, угу… Перед всеми судьями, у Столбов Клятвы, хочу сказать, как было дело. Я там тоже был, в усадьбе, угу… А Рагнара среди нас не было. Рагнар у отца тогда оставался, пировали они, угу. Он сказал нам, чтобы мы не ехали, но мы не послушали, угу… Нас подговорил Олав Синий Нос, его потом убили. Олав Синий Нос сказал, что над хозяином теперь весь херад смеется… Я внутрь туда не ходил, ждал с лошадями у леса. И брат мой Хакон тоже не ходил, угу… – Недоросток жалобно поглядел на брата, не в силах завершить фразу.
– Олав Синий Нос нас подбил, это точно, – затараторил Хакон Хитрец. – Олав сказал – надо только поджечь дом, и уйдем. Надо дать по носу мальчишке этому… Сверкеру, то есть, чтобы чужих девчонок не отбивал и уважаемых людей не позорил. Олав нам два бочонка эля обещал, мы и пошли. А эти… – Хакон мотнул головой в сторону семейства кузнеца, – эти на нас со спины напали. И холопов на нас выпустили. А тот, за кого они тяжбу ведут, Снорри этот, он как бешеный стал и сам набросился с мечом. Кто его убил – не знаю, у меня лука не было, мы с братом это дело не любим, глаза у нас слабые… Мы как увидели, что дело неладно пошло, так сразу уехали и во всем повинились хозяину.
– Вот пиявки, они все врут! – злобно выдохнула Хильда. Даг даже испугался за мать, так ее трясло. Но трясло ее не от страха, женщины в клане Северян не дрожали перед опасностью. Хильда сама была готова вцепиться в глотки врагам!
После долгих пререканий говоритель закона сказал свое последнее слово:
– Слушайте, свободные люди Свеаланда! Слушайте говорителя закона! Вы все, родичи убитого Снорри Северянина, можете мстить всем родичам Рагнара Пустой Живот до той поры, пока не получите своей виры. По отцу убийцы можете искать две доли виры, по матери – одну долю. Так говорит закон! Штраф мести назначается в семь марок серебром. Вы можете договориться иначе, но не меньше названного!
После этого говоритель определил, сколько должны родичи убитых разбойников семье Олава и сколько Северяне должны им. С учетом взаимных ранений и сожженного дома выходила совсем небольшая сумма. Люди Харека поерзали, помялись, но вынуждены были пойти на мировую.
– Мы не будем платить за убийство разбойников, – уперся вдруг Олав.
– Но… тогда эти люди имеют право на месть, – растерялся говоритель закона.
– Олав, нам лучше заплатить, – шепотом подсказал Горм. – Их подкупили, это мне ясно, но…
Даг внимательно поглядел на «несчастных родичей». Больше всего они походили на угрюмых убийц. Более противных рож: мальчик еще не встречал.
– У них будет право мстить за восьмерых, – договорил за Гормом Торир Белоглазый. – Олав, надо заплатить, таков закон…
– Хорошо, но… мы не хотим мстить сородичам Рагнара, – снова заупрямился кузнец. – Нас обидел этот человек, а не другие. Он снова сбежит в викинг, где я буду его ловить?
– Они струсили! – стукнула по колену Хильда. – Олав, они не признали его вне закона!
В стане ответчика не скрывали своей радости.
– Эй, Северянин, иди ковать гвозди!
– Проваливай в свою навозную дыру!
– Мы виру не возьмем, – подтвердил Сверкер. – Если тинг не изгонит эту гадюку, я вызову его на хольмганг! Я буду драться с ним…
Места для истца и ответчика разделяло не больше тридцати шагов, поэтому противники прекрасно друг друга слышали. Между враждующими партиями прохаживались дружинники с копьями и зорко следили, чтобы никто не затеял драку.
– Эй, не забудь свои слова завтра, – прокричал со своего места Рагнар. – Я слышал, ты быстро бегаешь? Мы это проверим, ха‑ха!
– Не делай этого, родич, – тетушка Ингрид попыталась остановить младшего кузнеца. – Негодяй только и ждет, чтобы ты вызвал его. Он убьет тебя, он очень силен в бою! Он убил уже многих.
Но остановить Сверкера оказалось довольно непросто. Возможно, он не хотел отступать на глазах у дочери Грима Большеухого, которая тоже находилась где‑то среди зрителей.
– Здесь, у Столбов Клятвы, я призываю в свидетели всех, прибывших на тинг, что вызываю тебя на хольмганг. Раз суд не может честно рассмотреть мою тяжбу, значит, мы сразимся! В заклад я ставлю все имущество, которое отходит мне по закону одаля на свадьбу!..
– Давайте закончим тяжбу без новой крови? – забеспокоился Харек Меняла.
– Ах, старый лис! – Ингрид выругалась.
– Конечно, он не хочет крови, – тихо пробормотал Горм. – Он понимает, что, если тебя убьют, мы будем мстить, как за Снорри. Хареку придется еще хуже.
– А нам? – простонала Хильда. – Их втрое больше…
Лагман в растерянности обернулся к судьям. Дело явно принимало затяжной оборот. Тут «лесной ярл» растолкал плечами товарищей и обратился к суду:
– Перед всеми свидетелями я заявляю, что меня оскорбили второй раз. Если они не желают брать виру за случайную смерть, я буду драться за честь моего рода…
– Но не с ним! – раздалось откуда‑то сзади.
Головы повернулись на шум. Разрезая толпу бондов, к Столбам Клятвы направлялся Свейн Волчья Пасть. Херсира сопровождали четверо лютых из команды «Белого быка». Даг узнал кормчего Ульме, Вагна Малыша и Аки Стрелка. Все четверо прибыли в кольчугах и с секирами.
– Брат! – радостно вскрикнула Хильда. – Брат, ты с нами?
– Свейн? – изумился Олав. – Разве ты не с лейдунгом?
– Я нагоню своих дренгов по суше, – отмахнулся морской форинг. – Почему мне не сказали, что сегодня будет ваша тяжба? Я еле успел…
Дорогу Свейну и его людям заступили дружинники ландрмана. Их было не меньше дюжины, все крепкие, широкоплечие, с копьями наперевес.
– Эй, парни, нечего тут делать с оружием! – Ландрман Торстейн жестом остановил своих молодцов. – Я тебя знаю, Свейн. Если хотите тут сесть – оставьте топоры в землянке!
– Нам некогда сидеть, – Свейн обвел собрание бондов тяжелым мрачным взглядом. – Не беспокойся, Торстейн. Никто не нарушит порядок у Столбов. Я хочу сказать, что мой родич нездоров. Я буду драться за него. Если кому‑то не нравится это или кто‑то хочет сказать, что я нарушаю закон хольмганга, пусть скажет это сейчас. Пока я стою тут, с моим мечом.
Закричали все разом. На тинге присутствовало не меньше сотни бондов, не считая близких родственников и слуг. Почти все повскакали с мест и принялись давать советы. Одни одобряли Свейна, другие возражали, что суд вынес решение и нельзя законы заменять поединком. Ландрман Торстейн беспомощно обернулся к судьям.
– Разве я могу помешать? – удрученно развел руками говоритель. – Я храню законы, но я не отец никому из них.
– И что же говорит закон? – грозно выкрикнула тетушка Ингрид.
– Если решение суда не устраивает обе стороны, они могут объявить о поединке…
– С каких пор в Свеаланде закон на стороне лжецов и воров? – Тетушка Ингрид грозно надвинулась на законоговорителя, от этих слов он съежился, но ничего не ответил.
Рагнар Пустой Живот кусал губы. Харек Меняла что‑то нашептывал сыну на ухо. Прочие слуги и прихлебатели топтались вокруг, с ненавистью поглядывая на непрошеных гостей. Свейна Волчья Пасть мало кто знал лично, брат Хильды редко приезжал на тинг. Большую часть года он проводил в торговых походах. Однако о его подвигах на море многие были наслышаны. Поэтому Рагнар быстро растерял свою уверенность.
– Свейн, это наше дело, – твердо проговорил Олав. – Если не Сверкер, то я буду драться с ним.
– Он убьет вас обоих, – Свейн обнял братьев за плечи. Каждый из кузнецов был выше и массивнее херсира, но Даг хорошо знал, какая силища спрятана в этом худощавом человеке. Лишь дважды мальчик наблюдал, как брат матери управляется с двумя тяжелыми секирами одновременно. Кузнецы легко гнули гвозди, зажав между ладонями, но сражаться, как викинг, они не умели.
– Вы пойдете на хольмганг. Он убьет вас. Если не убьет, между вашими семьями начнется резня. Много лет резни. Я сделаю иначе. Я вызову его одного. Мы поклянемся перед тингом, что никто не будет мстить. Если Харек нарушит клятву…
– Я сам буду сражаться, – набычился Сверкер.
– Ты будешь сражаться, – кивнул Свейн, – если меня убьют.
– Что скажешь ты? – обернулась Ингрид к Хильде.
– Клянусь перед всеми богами, что не подстрекала ни мужа, ни братьев его на это дело, – торжественно объявила жена Северянина. – Однако лучше я проведу свои дни вдовой или уйду из дома, чем стану жить с трусами.
– Достойные слова, хорошие слова, – зашушукались соседи.
– Рагнар, ты слышишь меня? – повысил голос херсир. – Что ты спрятался за своих холопов?! Наверное, ты привык, что они ублажают тебя, как бабу?
По огромной поляне тинга прокатилось дружное «ооххх!»…
– Непроизносимые слова… Кровное оскорбление… Рагнар побелел и кинулся на врага. Его схватили, оттащили в сторону. Конунг‑жрец качнул седой головой, упрятанной в рогатый шлем, и что‑то негромко сказал ландрману. Трижды ударили в било.
– Тинг закончил дело по этой тяжбе! – объявил лагман. – Обе стороны должны уехать отсюда до заката и встретиться в другом месте!

Глава тридцать седьмая

В ней на берегу стелят полотно, «лесной ярл» получает нож в горло, а свидетели достают мечи 

Хотя слово «хольмганг» означает «прогулка на остров», для встречи противников выбрали длинную косу на восточном берегу озера. Здесь никто не рыбачил, а каменистая почва не позволяла сеять. Кроме того, с косы можно было издалека увидеть непрошеных гостей. От клана Северян поехали одиннадцать человек, столько же выставил Харек Меняла. Когда Олав Северянин увидел людей Харека, он сразу сказал Горму и остальным, что это не честные ландбу, а настоящие разбойники.
– Половину из них ждет виселица, – согласилась тетушка Ингрид. – Этих не было на тинге. Зато, сдается мне, я встречала вон тех двоих, когда судили Шепелявого.
– Все равно я буду драться, – уперся Свейн Волчья Пасть. – А вы следите, чтобы мне не воткнули нож: в спину!
Представители обеих сторон обсудили условия с вечера. От Северян договариваться поехал Горм Одноногий, он передал Свейну условия. Дага мать хотела забрать домой, но мальчишка вырвался и заявил, что непременно поедет с отцом. А если его попробуют увести силой, то непременно сбежит! Хильда посовещалась с мужем и не стала перечить своему отчаянному «волчонку». Горм Одноногий обещал Хильде, что Даг будет в полной безопасности и отсидится под охраной далеко на берегу…
Секунданты сошлись ранним утром, в сыром тумане на самой «грани стихий», как того требовали правила хольмганга. Мелкие свинцовые волны бились о берег, над скалами вопили чайки. На влажном песке расстелили квадратное полотно со стороной в двадцать локтей. Благодаря Хильде, Гунхильде Насмешнице и тетушке Ингрид, лагмана удалось уговорить и здесь выступить судьей. Вначале почтенный знаток законов онемел от такой наглости, он и слышать не хотел об участии в разрешенном убийстве. Но после поразмыслил и уступил женским чарам. Лагман согласился, что лучше него никто не сможет предотвратить массовую бойню.
– Подтверждаете ли вы, свидетели сторон, что ткани достаточно для поединка?
Секунданты вслух подтвердили, что ткани вполне достаточно. Лагман поплотнее закутался в плащ:
– Подтверждают ли свидетели с обеих сторон, что ткани не слишком много?
Подтверждают ли свидетели, что оба соперника не проданы в трелли и оба родом из свободных бондов?
Дагу издалека было не слишком хорошо слышно. Колючий ветер относил слова в сторону, но подходить ближе отец запретил под страхом взбучки. Пришлось торчать у костра на берегу. Отец, дядя Сверкер, и Арнвид Богатый, и Торир Железные Пальцы, и парни с «Белого быка» – все они ушли на косу. Самые крепкие мужчины, кого наспех сумел собрать Олав Северянин. С Дагом у костра грелись старина Горм, тетушка Ингрид и двое верных ландбу с ее фермы. Кроме того, Ингрид привезла на хольмганг Торкиля, сына покойного Снорри Северянина.
– Пусть смотрит, – рассудила она. – Если что… будет знать, кому потом мстить.
– Слушайте все, – перекрикивая рев ветра, возвысил голос лагман. – Объявляю условия поединка. Каждому на весь бой по три щита, без брони и тяжелого шлема. Разрешаю кожаную шапку и кожаные рукавицы до локтя. В рукавицах металл запрещаю. Прочее оружие – на выбор! Кидать копья запрещается!
– Плохо, что без шлема, – огорчился старина Горм. – Этот Рагнар намного тяжелее Свейна. Он может оглушить ударом…
– Помните, что заступивший за край полотна считается побежденным! – продолжал лагман.
Свидетели стояли напротив двумя шеренгами и мрачно буравили друг друга взглядами.
– Подтвердите, внесен ли залог с обеих сторон?
– Залог внесен. По три меры серебром, по три быка и десять баранов, – доложил помощник лагмана, парень, всюду таскавший за собой обшитый медью сундук.
– Послали ли людей оценить родовой дом каждого на случай смерти?
– Да, – кивнул помощник. – Поехали по три человека от чужих семей.
– Хорошо. Свейн и Рагнар, согласны ли оба прекратить драку после первой раны?
Противники только ухмыльнулись. Все это время они прохаживались вдоль расстеленного полотна. Свейн размахивал секирой, приседал и нагибался. Рагнар Пустой Живот насвистывал. Он насвистывал, не переставая, с той секунды, как появился на озере. Следуя условиям хольмганга, оба противника предъявили секундантам отсутствие нательной кольчуги и костяных пластин, вшитых в рубаху.
– Я снова предлагаю вам замириться, – с безнадежной интонацией обратился к ним лагман. – Двоим достойным бондам нет смысла проливать кровь ради женщины, которая посмеялась над вами.
– Кого ты назвал достойным? – Свейн выразительно плюнул в сторону противника. – Уж не трусливого ли бобра, который только и может, что ночью нападать на старых женщин?
– Что я слышу? – ответно рассмеялся Рагнар. – Кажется, в гнилом пруду заквакали старые жабы? Разве тебя еще не добили эсты? Разве не тебе тамошние крестьяне подпалили шкуру, как глупому лису? Ха‑ха‑ха!
Свейн Волчья Пасть побелел от нахлынувшей ярости. Он никому не позволял напоминать, как словене едва не сожгли его вместе с ладьями. Об этом мало кто помнил, потому что дружина почти полностью полегла, и уж тем более – никто не смел напоминать херсиру о постыдном бегстве.
– Ты убил моего брата, червяк.
– Он сам напросился. Зато твой вонючий выкормыш искалечил мне ногу. Хвала Тору, я могу ходить! Его я тоже убью, после тебя.
– Постойте‑ка, – между соперниками встрял Ульме Лишний Зуб, ближайший лютый из дружины Свейна. – Вам замириться предлагают, а не раздувать пожар!
Но противники его посредничества словно не заметили. Они продолжали приятный разговор, сходясь в центре площадки. Дагу страшно не нравилось, что Рагнар гораздо крупнее дяди Свейна.
– Это похоже на тебя – нападать на детей. Только трусы угрожают мальчишкам и слабым.
– Это кто слабый? – помахивая мечом, спросил Рагнар.
– Те крестьяне, которых ты обманом вызывал на хольмганг. Ты заранее выбирал тех, кто плохо держит оружие, да? Так поступают только подлецы! Сколько человек ты убил, чтобы завладеть их имуществом?
– Не понимаю тебя, – улыбнулся «лесной ярл».
– Главное слово уже сказано, – прошептал Горм. – Рагнару бежать некуда. Но наш Свейн не такой человек, чтобы дать врагу спокойно сбежать…
– Главное слово? – переспросил Даг. – Это что такое?
– Закон говорит так… – Горм принялся загибать пальцы. – Есть выражения, признанные страшной хулой, за которую назначается судебный поединок. Это когда мужчина называет другого мужчину использованным как женщина. Еще… когда о ком‑то говорят, что он родил ребенка. И наконец… если один оскорбляет другого, называя его сукой, или кобылой, или любой самкой животного. За такую хулу, Даг, виру платят редко.
– Ты меня хорошо понял, – парировал Свейн. – Твоя задница соскучилась по крепкому сосновому колу!
– Эти слова тебе не стоило произносить, – Рагнар прищурился, взвешивая в руке меч. – Я затолкаю их тебе обратно в глотку вместе с зубами.
Больше он ничего не сказал, внезапно кинулся вперед.
Навстречу первому удару Свейн неторопливо выставил щит. Щит треснул, но не сломался. Однако выбить меч из рук Рагнара, как надеялся херсир, не получилось. Острие соскользнуло с толстого умбона и ушло в сторону.
Свейн нанес топором свой любимый удар – строго сбоку, от плеча, с проворотом всего корпуса. Зрители ахнули, когда секира с хрустом вонзилась в щит. Боковой удар отразить непросто, но «лесной ярл» сумел. От удара Рагнара вместе со щитом отшвырнуло на три шага, но он удержался на ногах, в ладони от края полотнища. В щите зиял пролом, но он пока отказался заменить его.
«Лесной ярл» расхохотался.
В этот момент, по рассказам бывших там людей, на озере началось волнение. Словно духам пришлось не по вкусу противостояние двух силачей. Впрочем, мнения разделились. Свидетели со стороны Свейна после утверждали, что таким образом валькирии выражали свою радость при виде красивой битвы. Даг не слишком разбирался в повадках валькирий, поэтому споры взрослых ему только мешали. Борясь со слезами на ветру, он жадно следил за ходом боя.
Металл звенел о металл. Какое‑то время противники прощупывали взаимную оборону. Свейн честно дожидался, когда противник нанесет удар. Рагнар вначале медлил, встряхивал головой, а затем кинулся на херсира как безумный. Свидетели с обеих сторон попятились, когда Рагнар со звериным рыком обрушил на Свейна дюжину ударов. Он нападал, не желая соблюдать установленную правилами очередность, не желая соблюдать никаких правил. Он рубил сверху тяжелым полуторным мечом и поднимал его для следующего удара невероятно быстро. Ударив, он тут же отскакивал в сторону, чтобы не попасть под встречный выпад. Даг впервые видел, чтобы кто‑то рубил в таком темпе.
Свейн четырежды успешно подставлял щит или лезвие секиры, но всякий раз еле удерживался на ногах. Об ответном нападении он словно забыл. Свидетели молчали, судорожно сжимая свое оружие. Дагу казалось, что лязг металла разносится по всему озеру.
Щит Свейна Волчья Пасть разлетелся в щепки, но уцелел стальной обод по краю. Рагнар применил хитрость, известную только самому близкому кругу его дружков и тем, кого он навсегда отправил в Вальхаллу. Он перебросил меч в левую руку, а щит закинул за спину, демонстрируя полное презрение к угрозам противника. Мечом он творил удивительные вещи. Клинок с такой скоростью мелькал, что у Дага зарябило в глазах. Ему казалось, что у «лесного ярла» не один, а как минимум три меча.
Свейн дважды высоко подпрыгивал, чтобы не остаться без ноги, но в атаку пока не переходил. Дружки Рагнара стали бить мечами о свои щиты, подзадоривая противников. В адрес Свейна полетели обидные слова, но он никого не слушал.
– Злодей очень силен, – пробормотала тетушка Ингрид. – Про таких говорят «родился с мечом»…
Торкилю, сыну Снорри, недавно исполнилось девять, но его трясло, как девчонку. Даг даже отодвинулся в сторону, чтобы не заразиться глупым страхом.
– Он дерется левой, как правой, – заметил Горм. – Смотри, вот сейчас он перекинет меч!
Рагнар проделал этот трюк молниеносно. Мечу левши противостоять труднее, но Свейн снова выдержал атаку. От сверкающего лезвия щит развалился в щепки. Друзья подали херсиру второй щит, однако он внезапно отказался от прикрытия.
– Смотрите, смотрите! – хором воскликнули работники Ингрид.
Ситуация на расстеленном полотнище резко изменилась. Стала понятна хитрость опытного викинга. Свейн дал возможность громиле измотать себя, а сам неожиданно перешел в атаку. Он подобрал вторую секиру, они вращались в руках херсира, как два блестящих диска.
Рагнар опять замахнулся сверху. Свейн выставил скрещенные топоры, парировал удар, упал на одно колено и ударил снизу. Рагнар чудом отскочил, втянув живот. Лезвие секиры распороло ему куртку.
Не вставая на ноги, Свейн с колена прыгнул вперед и взмахнул секирой. Рагнар отбил, для этого ему пришлось повернуться влево. Вторая секира Свейна уже летела ему в открытый бок, но «лесной ярл» чудом успел ее заметить. Он упал ничком, перекувырнулся, схватил меч двумя руками и, не вставая, лежа, ударил противника по ногам.
Зрители засвистели от восторга. Свейн Волчья Пасть успел подскочить, но очутился на самом краю полотнища. Рагнар поднялся, вытянул в сторону левую руку. Ему в ладонь немедленно вложили топор. Рагнар скинул с себя щит. Он сделал вид, что замахивается мечом, а сам стремительно швырнул в противника топор. Северяне вскрикнули от ужаса. Свейн Волчья Пасть в последний миг прогнулся в пояснице назад, он словно сложился вдвое, пропустив летящую смерть над собой. Секира Рагнара загрохотала по камням. Приспешники «лесного ярла» кинулись ее подбирать, а пока кто‑то дал ему новое оружие.
Свейн Волчья Пасть упал на спину и поджал ноги. Рагнар с рычанием кинулся к нему. Свейн толкнулся спиной, мигом оказался на ногах и, рискуя открытым животом, ударил с обеих рук. Его тяжелые секиры со свистом вспороли воздух, точно два разящих полумесяца. Удар левой пришелся в нижнюю часть меча Рагнара. Гарда переломилась, массивный клинок вырвался из кожаной рукавицы и полетел в толпу зрителей. Рагнар скривился от боли. Второй топор Свейна он успел отбить своим, но не успел развернуть лезвие.
Мощный удар пришелся в железную плоскость. Руку Рагнара дернуло вверх, он тут же сообразил, отпрыгнул назад, но недостаточно резво. Свейн крутанулся на пятке, вытягивая за собой свободную правую руку с топором, и угодил противнику в бок. Удар пришелся по касательной, лосиная куртка порвалась, у Рагнара пошла кровь. Но ему уже вернули меч. «Лесной ярл» принял боевую стойку.
– Что, приятель, кажется, ты ранен? – со смехом спросил Свейн.
– Это царапина, а не рана, – злобно прошипел предводитель разбойников.
Он больше не улыбался и не свистел, он тяжело пыхтел. Очевидно, рана и вправду была пустяковой, Рагнар даже не принял у друзей протянутую тряпку. Оба противника теперь сражались на равных. У каждого были заняты обе руки.
– Этот сын паука силен как медведь, – крякнул Горм. – Я не удержал бы так долго германский клинок! Он выше нашего родича почти на ладонь!
Враги кружили по белому квадрату, который стал вдруг очень маленьким. Несмотря на то что брат Хильды показал себя ловким и гибким, главарь разбойников не утратил своей сокрушительной силы. Он непрерывно тыкал в Свейна своим длинным мечом, мешая тому подобраться на дистанцию удара.
Даг не увидел, а скорее почувствовал, что дядька готовит один из своих хитрых приемов. Свейн до того отступал, а тут замер на месте. Он подпустил соперника поближе, сделал два ложных замаха с обеих рук. Меч со скрежетом столкнулся с топором. Рагнар ударил своей секирой сбоку, повторяя удар Свейна. Наверняка он ожидал, что враг подставит вторую секиру. Так и произошло.
В тот неуловимо короткий момент, когда Свейн выставил оба топора для обороны, Рагнар Пустой Живот внезапно бросил свое оружие. Просто‑напросто выпустил из рук.
Свидетели заорали хором, когда Рагнар выхватил из рукава нож: и прыгнул на противника, метя ему в горло. Под весом противника Свейн не устоял, оба упали и принялись кататься по земле.
Зрители горланили, ударяли в мечи и обменивались оскорблениями. На лагмана никто не обращал внимания. Напрасно тот пытался урезонить разгоряченных свидетелей.
Рагнар ножом тянулся к горлу соперника, острие почти уперлось в голую кожу. Но Свейн успел перехватить нож: толстой рукавицей за лезвие. Рагнар подмял херсира под себя. Левой рукой он схватил Свейна за волосы, отгибая ему голову назад. Оба рычали и скалились, уперевшись друг в друга лбами.
Даг ахнул. Казалось, предводителю «Белого быка» пришел конец. Но не тут‑то было! Свейн попытался дотянуться до своей секиры. Оружие обоих противников валялось здесь же, в пределах досягаемости. Но Рагнар вовремя заметил это движение и стал отпихивать секиру ногой. Тогда Свейн изловчился и воткнул Рагнару пальцы левой руки в глаза. Правой он по‑прежнему блокировал направленный на него нож:. Видимо, нож: заточили неплохо, по рукавице херсира потекла струйка крови.
Секунданты прыгали вокруг, вопили, как безумцы, и давали самые разные советы. Олав Северянин стал белым, как известь. Он один стоял недвижимо, молча молился богам о защите своего родича.
Ослепленный «лесной ярл» взвизгнул, отпустил волосы Свейна и забыл про брошенную секиру. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Свейн поджал ногу и выхватил из голенища сапога свой нож:.
Даг первым заорал от радости, когда Свейн почти без замаха всадил нож: врагу под ухо. Рагнар зарычал, как смертельно раненный медведь. В последнем усилии он вцепился херсиру в горло зубами.
Ноги «лесного ярла» задрожали, вытянулись, и он умер.
Несколько бесконечно долгих мгновений Дагу было слышно, как кричат вдали чайки и трещат сырые поленья в костре. Затем обе группы на косе закричали разом, одни – от радости, другие – от горя.
– Мы не простим вам смерти Рагнара! Клянусь, мы изведем всех змеенышей в вашем роду!
Олав Северянин вытащил родича из‑под туши мертвого соперника. Кровь с прокушенной шеи текла у Свейна по груди. Он шатался, но отказался от помощи. Сам нагнулся, подобрал свои секиры и вышел за пределы полотнища. Восторженный Сверкер обнимал своего спасителя, другие наперебой тянули ему кожаные фляги с водой и пивом.
– Смерть им! Смерть! – закричал кто‑то в стане Харека Менялы.
Хускарлы Харека опомнились от оцепенения, схватились за мечи. Горм охнул, вскочил на ноги, нащупывая копье. Парни тетушки Ингрид уже вытаскивали луки. Даг потянулся к своему трофейному ножу.
– Уберите оружие! – встал между враждующими кланами лагман. – Обе стороны поклялись на жертвенной чаше, что поединок…
Но судью уже никто не слушал. Харек Меняла упал на колени возле тела сына. Он сгорбился и ни с кем не разговаривал. Друзья безуспешно пытались оттащить его назад.
– Я приказываю вам разойтись! – побледнев, выкрикивал лагман. Он без толку напрягал связки. Соратники Рагнара смотрели сквозь него. – Предлагаю вам разойтись…
– Не простим им смерть Рагнара! – заорал Льот Умная Собака, выхватил тесак и первым кинулся на свидетелей Свейна.
Тетушка Ингрид вскрикнула, точно села на что‑то острое. Горм шумно выругался, люди Ингрид ринулись на косу. На другой стороне косы точно так же вскочили конюхи и трелли Харека Менялы. Они грелись у своего костра. Даг подпрыгнул, лихорадочно соображая, куда бежать. За подмогой пришлось бы бежать несколько часов, а среди разъяренных взрослых его ждала верная гибель.
– Мы не отступим! – заревели родичи Северянина и ответно кинулись в атаку.
В следующую минуту случилось то, чего так опасался ландрман Торстейн. Хольмганг превратился в побоище.

Глава тридцать восьмая

В которой никто не намерен отступать, Олав Северянин вспоминает лихие времена, а Даг дерется трофейным ножом 

Олав Северянин выхватил меч и с ревом врезался в гущу врагов. Первым ударом он перерубил копье Хакону Недоростку, Хакон отшвырнул обломок, ударил Олава саксом снизу вверх в живот. Лезвие застряло в костяных пластинах куртки. Кузнец толкнул Недоростка обухом в лицо.
Тут сбоку подоспел Свейн Волчья Пасть, ловким ударом он отрубил Хакону Недоростку руку до локтя. Хакон Хитрец забыл про все, кинулся вытаскивать из боя своего искалеченного брата. Свейн подмигнул родичу, развернулся и кинулся на помощь своим парням. От схватки с Рагнаром он вполне оправился, а горло успел перевязать тряпкой.
Харек Меняла все так же стоял на коленях, никого не замечая вокруг себя.
– Убейте Северянина! Северянина убейте! – вопил Льот Умная Собака. Он метнул копье и попал в ногу Ториру Белоглазому. Копье пронзило бедро насквозь и вышло с другой стороны.
Торир продолжал драться с копьем в ноге. В щит ему воткнулось другое копье, во все стороны полетели щепки.
Сверкер схватился сразу с двумя противниками. Оба незнакомых разбойника дрались гораздо лучше кузнеца, удары сыпались на него со всех сторон. Очень скоро Сверкер был ранен дважды, в плечо и в голень, но не смертельно. К счастью, молодой кузнец с утра надел самую крепкую кольчугу, увешанную медными бляхами. Ему пришлось бы туго, но на помощь пришел друг Северян, кузнец Торир Железные Пальцы. Как и Рагнар Пустой Живот, кузнец выковал себе меч по руке, длинный и прочный. Торир обежал вокруг группы дерущихся и напал на врагов сзади. С первого замаха он одному отрубил ногу, второму распорол бок, но сам получил стрелу в шею. Кашляя кровью, Торир отступил.
Вагн Малыш, дренг с «Белого быка», метнул копье в Льота Умная Собака, но Льот вовремя уклонился, и копье попало в голову другому соратнику Харека. Тот был убит на месте. Тут подоспели трелли убитого Рагнара, которым поручили сторожить лошадей. Один схватил копье и метнул обратно в Вагна. Копье ударилось о щит и раскололо его надвое.
Торир Белоглазый, волоча за собой копье, насквозь проткнувшее его ногу, подбежал к обнаглевшим треллям и накинулся на них с мечом. Одному он отрубил два пальца, еще двое бросились наутек в сторону леса.
Аки Стрелок, один из лучших людей Свейна, получил удар секирой в плечо. Кольчуга спасла его, но кость была сломана, и Аки временно выбыл из боя. Подоспевшая тетушка Ингрид накрепко примотала ему руку к животу, и Аки снова ринулся в бой. Он вслух сожалел, что не может стрелять из лука, ведь равных ему в этом искусстве почти не было.
– Олав, где ты? – ревел Льот Умная Собака. У него была рассечена щека и лоб, но озверевший охотник не чувствовал боли. Он расшвыривал своих и чужих, подбираясь к старшему Северянину.
Даг изо всех сил бежал следом за Гормом и тащил в охапке сразу четыре копья. Несмотря на деревянный протез, Одноногий бодро ковылял по песку. Следом за Дагом поспешал Торкиль. Он, хоть и был старше на год, подвывал от страха.
– Даг, назад! – кричал Горм.
Глум Свенсон, прикрывая Олава, ударил щитом в лицо Льоту. Тот отшвырнул щит и замахнулся секирой. Глум упал с разбитым черепом. Горм Одноногий хекнул, выгнулся назад и метнул сразу два копья. Оба насквозь пронзили парня, подбиравшегося сзади к Сверкеру. Горм не удержался на скользком камне и сам упал. Даг кинулся ему помочь, путаясь в копьях.
Сверкер и Олав встали спина к спине. Они рубились ожесточенно, против них выступили сразу четверо. Кроме Олава, ранены были почти все. Противники устали и дышали как загнанные псы. Иногда случалось так, что они были вынуждены расходиться и стоять согнувшись, чтобы унять колотье в боку. Лагман надрывался, призывая прекратить драку. Его никто не слушал. Помощники лагмана припустили к берегу, спасая ценности в сундуке судьи.
Льот Умная Собака добрался до Северянина и дважды рубанул мечом. Северянин подставил своего «костолома», лезвие у Льота переломилось. В эту секунду Торир Железные Пальцы со стрелой в шее накинулся на Льота и его дружков. В кузнеца воткнулись сразу два ножа, но он этого даже не заметил. Двумя руками он поднял свой «посох валькирии» и обрушил на голову охотника. Череп Льота разлетелся на куски, забрызгав всех вокруг.
Горм забрал у Дага следующее копье, и очень вовремя. На них с криком бежал Хакон Хитрец. Горм метнул копье и угодил Хакону в ногу. Хакон выдернул копье и поднял дубину, утыканную гвоздями.
– Беги назад, беги! – Горм оттолкнул Дага, но тот не послушался. Сердце выпрыгивало у мальчика из горла, волосы на макушке встали дыбом. Даг вопил что‑то невразумительное и размахивал ножом перед носом у разбойника.
Хакон на секунду замешкался, не ожидая такой смелости от маленького заступника. Это дало скальду время подняться на ноги. Торкиль, сын Снорри Северянина, тем временем во всю прыть удирал к лесу.
Обитая железом дубина взметнулась к небу. Горм выставил меч, но Хакон Хитрец был гораздо сильнее и вдвое моложе старика. Даг вдруг явственно увидел, что произойдет в следующий миг. Он увидел, как дубина Хакона опускается и старый скальд валится, истекая кровью.
Не медля, Даг кинулся разбойнику под ноги и… получил сильнейший удар сапогом по ребрам. Его отшвырнуло на несколько шагов в сторону и протащило грудью по камням. Даг едва смог набрать воздуха для вздоха, выплюнул выбитый зуб, оглянулся… и увидел кончик копья, торчащий у Хакона Хитреца посреди груди.
Раненый Аки Стрелок в три прыжка подоспел и насадил мерзавца, как поросенка на вертел.
– Парень, ты ранен? – Над Дагом склонилась тетушка Ингрид.
Мальчишка отрицательно помотал головой. Кажется, вдобавок к выбитому зубу, он прикусил себе язык. Во рту стало горячо и кисло.
– Смотрите, кто это? – Это кричал Арнвид Богатый и указывал куда‑то на берег. У Арнвида с меча кровь стекала ручьем.
Тут все повернулись и замерли. Из дальнего леса, скрытого туманом, доносился дробный цокот. На молу показались вооруженные всадники… трое, семеро, дюжина…
– Это дружина ландрмана, – уверенно заявила Ингрид. – Это его знамя. Лучше опустить мечи.
Уцелевшие противники попятились в разные стороны. Однако скрыть то, что произошло на «краю стихий», было невозможно. Семь трупов остались лежать на алых от крови камнях. Раненые громко стонали. Никто так и не убрал полотнище, расстеленное для честного поединка один на один. В центре изорванного полотнища крест‑накрест лежали убитые отец и сын. Хареку Меняле чья‑то секира перебила позвоночник.
Тридцать человек, с луками и копьями на изготовку, сомкнулись полукольцом на песчаной косе. Дружинники ландрмана смотрели хмуро и, судя по всему, готовились добить всех выживших в случае неповиновения.
Ландрман Торстейн, страдая одышкой, тяжело сполз с коня. Он не стал никого ругать. В молчании обошел поле боя, указывая своему хавдингу на тех мертвецов, кто валялся лицом вниз. Хавдинг переворачивал убитых на спину. Добравшись до мертвого Харека Менялы, ландрман тяжело вздохнул и впервые выругался.
– Что теперь скажут люди в Бирке? – напустился он на поникшего судью. – Люди скажут, что тинг не может решить ни одну тяжбу! Люди скажут, что можно убивать всех, кого пожелаешь! Эй, вы, а ну, не вздумайте мне перечить! – Торстейн негодующе указал пальцем на уцелевших хускарлов и родичей Менялы. – Будете говорить, когда я скажу! Не то прикажу всех скормить ракам!
Тут он приметил Свейна Волчья Пасть. Бравый херсир стоял на коленях над водой и пытался промыть себе раны. Прокушенное Рагнаром горло раздулось и мешало говорить.
– Славно помахал мечом? – с усмешкой спросил Свейна ландрман. – Тебя следует посадить в клетку и отвезти к конунгу, как возят опасных подстрекателей! Мне уже не раз говорили о тебе, херсир. Ведь это твой фелаг ограбил три деревни эстов? Конунг заключил с ними мир, чтобы наши корабли могли спокойно ходить по реке Нева, а ты что сделал?! Нарушил клятву? Ничего, скоро ваши вольности закончатся. Молодой Эйрик прижмет всех вольных охотничков!..
– Можешь посадить меня в клетку, – прохрипел еле живой Свейн, – но сегодня я не нарушил клятвы. Я честно вызвал его на хольмганг и честно одолел…
– Торстейн, я готов отрубить себе пальцы, – заявил Арнвид Богатый, – чтобы ты мне поверил. Я готов поклясться собственной кровью в храме Упсалы, что эти люди недостойно и подло напали на нас.
– Но мы одолели их, – Олав Северянин отер со лба пот. – Эй, лагман, пусть теперь кто‑то скажет, что мы напали первыми!
– Эти гадюки всегда норовили укусить в спину! – подхватила тетушка Ингрид.
Соратники Харека Менялы пытались что‑то возразить, но ландрман решительно отмахнулся:
– Можете не болтать лишнего. Мне и так все известно. Мои люди следили за вами… Эй, а этого удальца я не знаю! – Ландрман с изумлением уставился на щуплую фигурку Дага.
Они ковыляли на пару, опираясь друг на друга. Бывший лютый Горм, белый как лунь, и темноволосый мальчик в изодранной одежде, с разбитой скулой. Мальчик не выпускал из кулачка нож:, явно слишком тяжелый для его комплекции. Скальд опирался на копье.
– Северянин, ты заставляешь драться детей? – опешил лагман. – Что скажет его мать, когда увидит, что ее сына едва не прикончили?
– Его мать будет довольна таким сыном, – возразил Олав. – Он не такой, как ты. Ему восемь лет, но честь рода для него важнее жизни.

Глава тридцать девятая

В которой женщины жарят быка, Горм объясняет правила женской верности, а Даг учится азартной игре 

– Мой сын за год вырос больше, чем твои близнецы!
Хильда острым ножом нанесла зарубку на угловом столбе. Этот крайний столб, поддерживавший крышу в доме Северянина, много лет служил мерилом для подрастающих детей. Его слегка зашкуривали, зачищали ножом неровности, но очень скоро толстая сосна покрывалась свежими метками. Даг присел, выбрался из‑под ножа и горделиво посмотрел на двоюродных братьев. Торкиль и Сигурд приехали из своих приемных семей на праздник Середины Зимы. Оба выросли и раздались в плечах, но Даг их почти догнал.
Наружная дверь распахнулась, впустив облако пара. Работницы бегом внесли корыто, заполненное горячим выстиранным бельем. Хильда привычно отдавала приказания девушкам:
– Запрягите сани, отвезите на поляну больше хвороста! Ты, Унц, забери эти корзины с хлебом! Торгерд, хорошие скатерти не бери, хватит с них и старых…
– Твой сын растет, как настоящий волк, очень быстро, – в голосе Гудрун не было зависти. Ведь дети обеих невесток жили вместе, а нынче по соседству уже сосал грудь и мелкий сынок Сверкера, которого родила рабыня.
Кроме новорожденного, в доме крутились внебрачные дети Снорри и Олава. К ним Гудрун и Хильда относились так же, как к собственным. В большой семье иначе не прожить…
– Иногда он похож: на волка, – рассмеялась Хильда. – Когда сердится, лучше руку ему не протягивать! Эй, парни, вы идете на поляну? Захватите с собой котел, подпорки и корзину с хлебом!
– Каким же станет твой Даг, когда вырастет? – только и спросила Гудрун, проводив взглядом троих мальчишек.
– Наверное, он станет великаном, – засмеялась Хильда.
– А он до сих пор носит свой страшный коготь?
– Даже в бане не снимает! Только пришлось сплести ему новую веревку, старая истерлась.
– Зачем ему этот коготь?
– Он верит… – Хильда подхватила из корыта выжатую мокрую юбку, ловко надела на костяную пластину, взяла щипцами горячий стеклянный шар. – Он верит, что его настоящие отец и мать живы где‑то… Он слишком верит сказкам и слушает всяких…!
Хильда не договорила, но Гудрун стало ясно, что речь идет о рабах‑кривичах, с которыми Даг проводил слишком много времени. Гудрун не стала спорить с хозяйкой усадьбы. Она тоже подхватила щипцами раскаленный стеклянный шар, прижала к мокрому льну и принялась гладить юбку с другой стороны. В приоткрытую дверь обе женщины наблюдали за шумной ватагой мальчишек. Торкиль и Сигурд тащили тяжелый котел. Даг и Длинный Заяц несли железные клинья для будущей «походной кухни». По пути их нагоняли Аки, Вагн и другие сыновья хускарлов. Все давно не виделись и встретились на короткое время. Сразу после зимнего праздника придется возвращаться в новые семьи, к учебе и работе. Мальчики должны учиться в приемных семьях. Именно поэтому Хильду тревожило бездействие мужа. Олав до сих пор не решил, кому же отдать Дага в обучение.
Сверкер гордился успехами племянника в кузнице. Взрослый молот Даг держать еще не мог, но до тонкостей знал все приемы литья и ковки. Старина Горм, как и прежде, натаскивал мальчишек с разным оружием. Он утверждал, что парень рожден для войны. Травница с фермы тетки Ингрид и невольник Путята в один голос твердили, что парня надо учить знахарским тайнам, а про мечи и топоры пока лучше забыть. Зато Свейн Волчья Пасть обещал взять парня к себе в торговый фелаг, а хозяйка верфей Ингрид очень серьезно советовала Олаву отвезти сына в Упсалу, на праздник Дизаблот, и показать его жрецу…
И не только тетушка Ингрид советовала отдать парня в обучение к жрецам. Северянин колебался. Слишком много удивительных событий происходило с его сыном, чтобы совершить такую ошибку. Одно кузнец уяснил твердо – крестьянский труд малыша не привлекает и столяром, как брат, он не станет…
Хильду отвлекли от мыслей взрывы хохота и стук копыт. На праздник Середины Зимы начали съезжаться гости. В этом году бонды сюсла постановили провести большое гулянье на ничейной поляне, у замерзшей реки, прямо напротив рыбацкой деревни. Рано утром Хильда отрядила туда работников. Они вкапывали столбы для лазанья, «скользкие бревна» для шуточной борьбы, расставляли столы для будущего пира. Соседи тоже принимали участие. Работники Свейна Волчья Пасть волокли сосенки для костров, парни Халльварда Жаворонка утаптывали снег и сколачивали настилы для борьбы, а люди тетушки Ингрид взяли на себя установку шатров.
Главные заботы по кухне легли на Хильду.
– Эй, поворачивайтесь, мясо сгорит!
В этом году гордостью Хильды стала новая каменная печь. Для устройства печи Олав пригласил из Бирки знатного мастера и целых две недели прислуживал ему, как старательный ученик. Теперь всю северную стену залы занимала мощная каменная кладка в полуторный рост человека. На вбитых в землю толстых железных опорах крепился вал, на нем сейчас лениво жарилась цельная туша быка. Дно печи мастер сделал наклонным, чтобы легче было вкатывать туда раскаленные камни. Обычно поверх камней накидывали влажную солому, а поверх соломы – ставили горшки с мясом и рыбой. Но сегодня, по случаю праздника, Северянин приказал зажарить бычка.
Работники сновали во все стороны, взмокшие от указаний Хильды и жара очага. Пол и сиденья в большом зале укрыли новыми камышовыми циновками, стены украсили лентами и даже повесили два невероятно дорогих ковра, привезенных из набега еще отцом Хильды.
Подготовку к празднику начали за месяц. Мастерили коньки, придумывали подарки и загадки. Женщины перешивали платья, чинили украшения, откармливали скотину, предназначенную на убой.
Племянники младшей тетушки Ауд соорудили на поляне походные очаги, накидали в очаги камней и принесли из дома два больших медных котла. Хильда сказала, что все равно угощения будет недостаточно. Послали слуг к соседям за большой посудой. В первом котле тетушка Ауд варила гороховую кашу, во втором – вкусную похлебку из свежей оленины с пшеницей, а в глиняных горшках размачивали крепко замороженное вяленое мясо. Девчонки крутились рядом, раскаляли в кострах камни и кидали в котлы, чтобы вода быстрее вскипела.
Гости катили на санях по заснеженной речке, ехали верхом, а простые работники гуськом пробирались среди сугробов. Накануне главного веселья на ферме Северянина для всех желающих обогреться и переночевать были открыты двери.
Столько нарядных, пышно одетых людей в усадьбе Даг никогда не видел. Когда вместе с отцом ездил в Бирку, встречал немало богатеев, но те задирали нос, не здоровались с кузнецами и корчили из себя королей.
Зато нынче каждый норовил подойти, потрепать по плечу и задать пару солидных взрослых вопросов. Слишком много друзей Северянина прослышали о кровавом хольмганге и о том, как Даг Северянин храбро защищал своего наставника.
– Северянин, куда думаешь отдать сына?
– Такого бравого парня как раз не хватает в хозяйстве Арнвида Богатого. Говорят, он умеет усмирять самых диких жеребцов!
– Эй, Даг, вот ты какой большой! Это правда, что ты зарезал двоих разбойников?
Гостей, прибывших накануне, обносили большим рогом. Каждого заставляли сказать тост и осушить рог до последней капли. В доме нарастал хохот и гвалт.
– Олав, так твой брат возьмет в жены дочку Большеухого?
– Эй, Сверкер, покажи свой новый дом!
– Парни, кто пойдет разжигать костры?
– Хильда, когда можно сватать твоих невест?
– Олав, вы дождетесь месяца Свадеб или Сверкер порадует нас раньше?
Слушая непрерывные разговоры о будущем семейном счастье Сверкера, Даг никак не мог выбросить из головы убитых родичей и товарищей отца. От подобных разговоров пареньку становилось все более неуютно. Улучив момент, он отправился к тому, кто всегда умел разъяснять непонятное. К счастью, старина Горм еще не успел хлебнуть лишнего.
– Дядя Горм, отчего все так хотят, чтобы Сверкер женился?
– Гм… Потому что так принято. Мужчина должен иметь жену и детей.
– Но у Сверкера уже есть дети.
– Это дети от дворовых девчонок. Девчонок‑треллей у могучего бонда может быть сколько угодно, а настоящая жена – одна.
– А чем отличается настоящая от… от других? – нахмурился Даг. Ему хотелось спросить у Горма совсем другое – к примеру, отчего так вышло, что вдова Снорри Северянина, Гудрун, потеряла не только мужа, но и брата? Разве правильно, что Глум Свенсон, ее брат, погиб на хольмганге ради того, чтобы Сверкер завел детей?.. Но мальчишка поразмыслил и благоразумно решил не надоедать скальду в праздничный день трудными вопросами.
– Захочешь лечь в постель с девчонкой – твое дело, если по согласию, – доходчиво объяснил Горм. – А захочешь законную жену, тогда другой расход. За жену будешь платить выкуп, но и отец за нее даст приданого не меньше, чем твой выкуп. А на второй день после свадьбы еще принесешь жене подарок, вот так. И подарок твой должен быть не хуже приданого. Если, к примеру, Грим даст за Туве десять коров, то и Сверкер должен ей столько же из своего стада переклеймить…
– И что потом? – Даг попытался представить себе изнеженную дочь Грима Большеухого с хворостиной, в окружении грязных телок, но так и не сумел.
– А что потом? – переспросил скальд. – Потом брат под руку должен вести невесту к жениху. Потом все поклонятся жертвенным чашам и начнут обходить всех асов‑покровителей. Каждому надо дать зерна, или рыбы, или крови, вот так… Потом будут все пить «свадебный эль» и говорить речи. Потом свидетели жениха отведут его в постель к молодой жене…
– Я не о том! – отмахнулся мальчик. – А если Сверкер с ней поругается?
– Тогда Туве может развестись, – развел руками Горм. – Тогда выкуп нашего жениха и приданое ей останутся. Только она должна домашних собрать и у отпертых дверей, напротив супружеской постели, о своем разводе заявить… А ты‑то что за них волнуешься?
– За Туве я не волнуюсь, – Даг в упор посмотрел на седого наставника. – Я волнуюсь за Сверкера. Если вдруг Грим Большеухий станет другом нашему врагу, что тогда?
– А что тогда? – икнул Горм, выливая в рот очередную порцию медовухи.
– Снова будет хольмганг? – наседал младший Северянин. – Туве тогда за кого будет – за Сверкера или за своего отца?
– Ах вон ты о чем… – внезапно трезвея, произнес Одноногий. – Жена может принять любую сторону. Хочет – примет наш дом как родной, а захочет – уйдет к отцу…
– Уйдет к отцу… – как эхо, повторил мальчик. – Но тогда… тогда зачем Сверкеру такая жена?
В этот момент Дага позвала мать, и он убежал помогать по хозяйству. А старина Горм еще долго глядел ему вслед…
Из усадьбы тетки Ингрид приковыляли старики и уселись играть в кости. Некоторые игры Даг знал хорошо и даже ухитрился пару раз выиграть в «римлян и готов». Самым главным был король, он мог прыгать по квадратикам поля вверх и вниз и даже по диагонали, убивая всех вокруг себя. Но каждый из противников наступал с двух сторон, загоняя монарха в угол. Можно было двигать только одной фигуркой, и только один раз, зато, подвинувшись, солдат «обстреливал» новые клетки вокруг себя. Зазеваешься – и тебя тут же сожрут коварные «готы»!
Но сегодня старики затеяли другие игры. Кнуд Норвежец выложил красивую квадратную доску из потрескавшегося красного дерева.
– Эта игра называется «правление девяти Моррисов», – охотно поделился старый Кнуд. – Ее знали еще тогда, когда в Свеаланде не родился первый конунг. Говорят, в нее играли еще до того, как царь Александр покорил мир.
Даг глядел во все глаза. Красное дерево покрывали непонятные символы. Кто сумел первый выстроить сплошную «стену пехоты» из девяти Моррисов, тот побеждал. Кнуд Норвежец довольно уверенно выставил четыре белые костяшки, но тут старина Горм вклинил свою фигурку. Кнуду пришлось начинать все сначала…
В противоположном углу затеялась совсем другая, но не менее азартная игра – «халатафл». Выяснилось, что в «халатафле» нужно не толкать фигурки врага, а перепрыгивать через них. Но перепрыгнуть – еще не означало победить. Поддавшись искушению, Даг «съел» сразу две фигуры старины Горма и с ужасом наблюдал, как наставник «кушает» сразу пять его красных «лис»…
– Даг, будешь играть в «пять камней»?
Играть в «пять камней» Дагу нравилась гораздо больше, чем скучно переставлять фигурки. Особенно когда никак не удается выиграть у изворотливых старикашек!
Мальчишки высыпали во двор, но солнце уже спряталось и замела поземка. Договорились пойти в новый дом дяди Сверкера. Торкиль первым подкинул мелкие овечьи костяшки, но из пяти поймал всего три. Мальчишки засмеялись.
– Просто я поспешил, – застыдился Торкиль.
После Торкиля бросал его брат Сигурд, он ухитрился схватить четыре овечьи кости.
Даг поймал три. Он не слишком старался, хотя чувствовал, что мог бы легко победить. Скоро к играющим присоединился сын мясника Руд и с ним еще трое тринадцатилетних парней. Даг обрадовался, увидев кровного брата. Руда тоже отпустили на праздник, чтобы повидался с прежней семьей.
Кровники обнялись.
– Это правда, что ты дрался на хольмганге? – уважительно спрашивали взрослые парни. Прежде они не стали бы разговаривать с мелюзгой, но сегодня Даг стал общим центром внимания.
– Будем играть на четыре камня? – предложил Руд. – Пять штук ловить слишком просто!
Все согласились. Естественно, никто не хотел признать себя слабаком и трусом!
Руд зажал одну косточку между большим и указательным пальцем. Подбрасывать остальные четыре так было гораздо труднее. Дагу приходилось особенно трудно, ведь его ладонь еще не выросла до нужных размеров. Но парнишка сумел несколько раз выиграть…
С первыми лучами солнца все население усадьбы устремилось к рыбачьей деревне. На поляну, красочно убранную к празднику, стекались свободные и трелли, богатые бонды и полунищие ландбу, арендующие землю у своих удачливых соседей. Рыбаки забросили подледный лов, охотники не ставили накануне силков, проезжавшие мимо купцы притормозили в усадьбе Северянина.
В честь Середины Зимы протрубили в рог, а сыновьям покойного Снорри доверили бить в трофейный германский барабан. Под общий свист и рев трелли вынесли на громадном шампуре зажаренного быка, за быком показалась вереница женщин с различными яствами. Расселись за длинными столами, невзирая на крепкий морозец. Один за другим с хлопками вскрывали бочонки, эль и пиво поглощали как воду. Не прошло и часа, как старина Горм ударил по струнам. Разогретые спиртным хускарлы грянули праздничную вису в честь погибших на хольмганге друзей.
Даг впервые видел у Горма новый инструмент, очень большой и звучный. В отличие от скромного кантеле, выточенного из щучьих челюстей, эту мастер выдолбил из ольхи, а струны натянул не из конского волоса, а из крепких жил. Вместо пяти струн на стареньком кантеле, эта многозвучная махина имела целых шестнадцать. Казалось, звонкий чистый звук расцветает над поляной, над притихшими гостями и снежной рекой! И такое от этого звука в груди Дага рождалось чувство, что словами невозможно описать! Вроде как и радость, и печаль, и гордость, и забота одновременно…

Грянет миру радость
У валькирий места
За столом найдется
Всем героям, в брани
Головы сложившим
Олава порука
Грозные деяния
Воспоем за кубком
Пусть Асгард высокий
Славой их покроет…

Глава сороковая

В которой мужчины охотятся за черным бараном, Даг объясняет соседям, кто здесь главный, а хирд Северян принимает бой 

Чтобы от песен не разнюниться, как девчонка, Даг поспешил с ребятами туда, где уже затевались игры и шуточная борьба. В одном месте взрослые парни соревновались в лазании по столбу. На верхушке столба жалобно блеял привязанный жирный барашек. По требованию судьи парни скидывали одежду и пытались взобраться по гладкой сальной поверхности. Мало у кого получалось добраться даже до середины. Под хохот зрителей очередной кандидат валился в снег. Даг знал наверняка, что сумеет добраться до барана, потому что уже пробовал, но к состязаниям его не допустили бы по возрасту.
Да не очень‑то и хотелось!
Гораздо интереснее было принять участие в силовых забавах. Взрослые мужчины, разбившись на две команды, перетягивали друг друга на свою сторону, обозначенную вешкой. Для этого двое крепышей из вражеских команд становились в центре и крепко прикручивали веревками кисти рук к топорищу. Проверяли, надежно ли закреплены руки. Затем прочие члены команд впятером хватали своих избранников за плечи, за ноги, поперек туловища и с яростной силой тащили их в разные стороны. Даг наорался до хрипоты, помогая своей команде перетаскивать врага. Богатырей Халльварда Жаворонка победили легко, буквально втащили на свою сторону, затем втащили за вешку команду деревенских рыбаков, но с той же легкостью проиграли Ториру Железные Пальцы и его дружкам‑кузнецам…
По соседству с борцами Горм Одноногий судил состязания лучников и копейщиков. Копья кидали с двадцати и с сорока шагов в маленький щит и во врытый в землю шест. На верхушке шеста привязали мешок с тайным подарком. В прошлом году победитель среди копейщиков получил целые две марки серебра. Что спрятали устроители состязаний в этом году – никто не знал. Каждый меткий бросок зрители встречали восторженными криками, каждый промах – провожали солеными шутками.
– Ха‑ха, Ульве, ты в свою бабу тоже так метко целишь?!
– Себьерн, выпей еще! Да смотри – себе ногу не проткни!
– Эй, Роальд, подтяни штаны. Ты нас голым задом пугаешь?
Даг нарочно остановился посмотреть, когда на утрамбованную площадку выбрался Сигурд Длинные Руки. Этот жилистый парень из команды херсира Свейна умел кидать два копья сразу, и никто не мог его превзойти. Соседи расступились, давая победителю место для разгона. Ловкость и меткость на празднике уважали даже больше, чем силу.
– Спорим, в один столб не попадет!
– В один – точно не попадет! Даже у старины Горма такое не выйдет!
– А я ставлю три эре на Сигурда. Клянусь волками Одина, он при мне одним копьем проткнул сразу двоих фризов!
Длиннорукий парень ухмыльнулся, зачерпнул остывшего пепла из костра, натер ладони. Даг старался не упустить ни малейшей мелочи. Раз все говорят, что этот человек превзошел самого Горма, значит – его нельзя выпускать из виду!
Сигурд коротко разбежался и вдруг стремительно прогнулся вперед. Копья вырвались из его рук с такой скоростью, что полет был практически незаметен. Две секунды спустя гости праздника завопили. Оба копья воткнулись в шест, дерево разлетелось в щепки. Женщины разливали мед в кубки, счастливый победитель тащил под мышками двух визжащих поросят…
– Глядите, Сверкер опять угодил в глаз!
Среди лучников лучше Сверкера Северянина стреляли лишь трое опытных охотников и Аки Стрелок, человек с корабля Свейна. Зато ничей лук не бил так далеко, как купленный Сверкером у англичан. Сверкер уже трижды попал в страшный синий глаз, намалеванный на щите. Щит ставили от линии в тридцати шагах, затем – в пятидесяти и, наконец, унесли к самому краю поля – за сто шагов. От места, где линией выстроились стрелки, синий глаз на щите казался крохотным пятнышком. Возле ног Сверкера уже гоготали и хрюкали живые призы.
– Эй, Руд, Годвин, Даг, идете бороться с соседями? Северяне обернулись. На Дага радостно налетели парни, которых он не видел целый год. Тут были повзрослевшие близнецы Ульф и Роальд в новых медвежьих безрукавках, тут был Длинный Заяц, который стал еще длиннее и жутко гордился тем, что ходил с рыбаками в море. С дальней фермы приехал толстощекий Вагн, а с ним закадычный дружок Аки. Тот стал еще крепче и шире, настоящий медвежонок. Они все обнимали и хлопали Дага по плечу, одновременно рассказывали о себе и узнавали новости. Только Рольф, сын важного сюсломана, прикатил один, без своего дружка Торира.
– Где же Торир? – хором спросили все.
– Умер. Утонул, – и Рольф с неохотой рассказал, как дядька брал их с собой на китобойный промысел в Норвегию и как они учились кидать гарпун, а потом на берегу потрошили китовую тушу… И снова плавали, три месяца подряд, и заработали вместе с дальними норвежскими родичами целую кучу серебра… Но однажды рано утром лодку с Ториром перевернуло волной, взрослые выплыли, а он…
– Твой друг умер как герой! – Аки обнял Рольфа за плечи.
– Ему наверняка хорошо там, где он сейчас, – подвел итог Руд.
– Да, это точно! – повеселел Даг. – Наш друг Торир утонул в битве с водяными асами, это все равно что погибнуть в бою. Он наверняка попадет в Асгарду!
Некоторое время мальчишки спорили, в какой из миров угодит утопленник. Сошлись на том, что вечером надо совместно зарезать петуха и поднести богу морей, чтобы тот позаботился о Торире…
– Мы идем бороться? – спросил обстоятельный Вагн. – Или пойдем кататься на коньках?
– На коньках пусть катаются девчонки! – презрительно сплюнул Длинный Заяц.
– Парни, если мы хотим собрать хирд, мы должны выбрать херсира! – напомнил Годвин.
– Кого же мы выберем? Раньше херсиром был Торстайл Кусака, но его забрал в дружину ландрман…
Друзья ненадолго приуныли. Все забыли, что повзрослели на год и прежний заводила Торстайл Кусака нанялся на службу. Почти все парни старше пятнадцати не участвовали в мальчишеских играх. Они теперь работали наравне со взрослыми мужчинами и считали для себя стыдным играть с малышней. Они взбирались на столбы, солидно метали в мишени копья и стрелы, попивали мед вместе со взрослыми… Хотя многим очень хотелось вернуться туда, где сражалась малышня!
– Пусть Руд будет херсиром! Он – старший.
– Нет, пусть тогда Длинный. Он самый высокий из нас!
– Вот еще! Я не смогу, – струсил Длинный Заяц. – Херсир всегда кричит, а у меня слабая глотка…
– Тогда – Аки! Он самый сильный! – предложили младшие мальчишки. – Аки, хочешь быть нашим вождем на празднике?
Аки задумался, разглядывая свои крепкие ладони. За год, проведенный с лесорубами и моряками, он еще больше раздался в плечах и еще больше стал походить на своего родича Большого Аки, верно служившего в хирде Свейна Волчья Пасть.
– Нет, я не умею командовать, – замялся Аки. – Если придется драться с хирдом тетки Ингрид, нам их не одолеть. Их больше, они нас сомнут…
– Это верно… – прокряхтел Годвин. – А парни с фермы Свейна строятся свиньей и пробивают дыру в любой шеренге…
– Нас не пробьют, – вмешался в беседу Даг. – Я знаю всех с фермы дяди Свейна. Они пробивают других, потому что впереди ставят четверых самых больших. Мы их поколотим, если будем хитрее!
– Мы их никогда не сможем поколотить, – мрачно отозвался Вагн, и другие его тут же поддержали.
– Кто так говорит, тот трус, – отрезал Даг, не обращая внимания на раздувшегося от злости Вагна. – Мы побьем всех, если будем вместе… если никто не струсит.
– Тогда пусть Даг и будет нашим херсиром! – выпалил Вагн.
– Правильно, – воспрял Руд. – Херсиром должен быть тот, кто знает, как драться!
– Верно, пусть будет Даг! – подхватили братья Роальд и Ульф. – Он умеет драться. Он бился с разбойниками!
– И вовсе не с разбойниками! Он бился с самим «лесным ярлом» и отрубил ему ногу!
Даг открыл рот, чтобы пресечь явную ложь, но неожиданно передумал.
– Я буду херсиром, – важно согласился Даг. – Но вы все принесете клятву!
– Какую еще клятву? – выпучил глаза подозрительный Рольф.
– Пусть все дадут клятву верности! – Мальчишка вытащил нож:. Друзья на секунду отпрянули, но тут же снова собрались в кружок. К их маленькому кружку постепенно пристроились и другие ребята. Все поочередно вытягивали вперед руку, и Даг легонько царапал лезвием по ладони. – Каждый пусть поклянется, что будет слушаться меня как своего херсира! Если кто не хочет меня слушать, тот пусть уходит. Ну?!..
Друзья почти единогласно выбрали Дага вождем. Он сам немного удивился – ведь в их ватаге были ребята и старше, и сильнее. Но кровник Руд авторитетно подтвердил, что вождем следует сделать того, кто участвовал в настоящем бою!
Он повел свой маленький хирд туда, где соревновались мальчишки. Впервые в жизни Даг ощутил ответственность за вверившихся ему людей. Не гордость, не глупое самолюбование, а именно тревогу за каждого из своих «бойцов». Бороться можно было по‑разному. В одном круге ложились вдвоем на спины, ноги одного к голове другого. Затем сцеплялись ногами, ближними к противнику, и старались вытолкнуть противника за круг. Вокруг каждой пары пыхтящих борцов свистели и на все лады ругались девчонки.
– Аки, дави его! Бьерн, нападай!
– Что ты улегся, как коровье дерьмо? Врежь ему!
– Торкиль, не сдавайся!
После борьбы один на один Даг повел шумную ватагу к скользким горизонтальным бревнам. Две громадные, гладко оструганные и смазанные жиром сосны лежали на козлах на высоте шести локтей от земли. Внизу, под бревна, нарочно натаскали снега, чтобы было не так больно падать. На дальнем конце бревна раскачивался мешочек с серебром – щедрый приз для команды, которая выйдет победителем.
– Эй, вы, травоеды! – Парни с фермы Свейна стали кривляться и задирать Северян. – Бегите к мамочкам, вам тут не место!
– Даг, нам их не одолеть, – засомневался Торкиль. – У них шестеро старше нас…
Компания из усадьбы дяди Свейна выглядела и правда устрашающе. Они сжимали в руках палки, толкались и задирали малышей.
– Готовы пожрать снега? – насмехался вожак вражеской команды, громила по имени Ивар. – Восемь на восемь, идет? В заклад – пол‑эре серебра, что скажете, сосунки? Или, может, хотите драться двенадцать на двенадцать?
– Он очень сильный, – пробурчал за спиной Дага Торкиль. – Он скинул с бревна уже три хирда…
– Ивар не сильный по‑настоящему, он просто толстый! А ты заткнись, если боишься, – огрызнулся Даг. – С такими я дрался не раз. Стоит откусить им ухо или нос, и они бегут к мамочкам!
– Ты что, хочешь откусить ему нос? – опешили мальчишки. Близнецы даже отступили на шаг.
– Я хочу победить. Или мы заберем это серебро, или нам незачем взбираться на бревна.
– Но кусаться нельзя…
– Если хочешь победить, можно все, – парировал Даг.
– Эй, ты, это тебя принесла волчица? – со смехом подступил к младшему Северянину главарь чужой мальчишеской шайки. Ивар был старше Северянина года на три и выше почти на голову. – А правду говорят, что ты воешь с волками?
– Нет, – Даг не сдвинулся с места, хотя обидчик напирал на него грудью. Руд и другие ребята уже хотели вмешаться, но Даг остановил их движением руки. – Не лезьте, я сам разберусь.
Парни застыли. Позже Руд рассказывал своему отцу, мяснику Магнусу, что от маленького «волчонка» исходила сила, как от настоящего лютого бойца. Соперник тоже что‑то почувствовал, отступил на полшага. Но сдаваться ему было стыдно. Внезапно он сделал быстрое движение, словно намеревался ухватить Дага между ног. Ему это удалось… почти.
Почти, потому что возле горла верзила ощутил холодную сталь. Мальчишки разом охнули. Никто не успел заметить, когда сын кузнеца выхватил нож:. Ножи носили многие, но никто не осмеливался угрожать оружием, особенно в дни мирного веселья.
– Вот ты как! – побелел Ивар. – Значит, это правда, что ты зарезал двоих данников Менялы?
– Нет, я никого не зарезал. Но тебе достанется, если будешь зря махать руками. Хочешь драться – бери нож: и пойдем вдвоем за коровник. Хочешь честно сражаться на бревнах – не маши руками.
Сконфуженный главарь покраснел, но предпочел ретироваться. Он незаметно зыркнул глазами по сторонам – не видел ли кто из взрослых такого позора? Но старшие вовсю распевали песни, кидали ножи, ходили босиком по скользкой жердине и носились по льду на коньках. В другом месте прыгали с разбегу через костер и развешенные веревки. В шатрах тоже вовсю веселились, женщины разносили дымящееся мясо, эль лился как вода, а на реке вовсю полыхали громадные костры.
– На бревнах? – язвительно хохотнул главарь. – Ну нет, давайте биться как мужчины, или на бревна мы вас не пустим!
– Как мужчины?
– Да, в строю… Что, малявки, наложили в штаны?
Парни с фермы Северянина заметно приуныли. Бороться в строю любили и умели не все. После такой «борьбы» приходилось долго залечивать ссадины, вывихи, а то и переломы.
– Заткнитесь все! – рявкнул Даг на свое войско. Раздумывал юный херсир недолго. Биться строй на строй ему приходилось трижды, но прежний вождь всегда ставил его во второй шеренге. Ножи и любые металлические предметы запрещались, только кулаки и иногда – короткие палки. Имитируя боевые построения германцев, следовало с разбега прорвать «свинью» противника, а самих «солдат» вытолкать за обозначенную границу. Вытолкать троих за разложенные еловые лапы – считалось уже победой!
– Что скажешь, Руд? – спросил тихонько Даг, незаметно разглядывая команду соперников.
Свейн Волчья Пасть владел значительным куском земли и щедро делился со своими хускарлами. Наверное, поэтому и сыновья у них выросли крепкими и храбрыми. Парни с фермы Свейна шустро выстроились клином. Каждый из них твердо знал свое место, на острие расположились самые рослые и злые. Они сцепились локтями и покрепче уперлись в землю, готовясь атаковать. Заводилы сжимали сучковатые дубинки. Таким невзрачным оружием можно было нанести серьезное увечье. Сторона квадрата, на котором предстояло продержаться, не превышала пятнадцати шагов. Дальше громоздились рыхлые сугробы. С той стороны, где весело, с хохотом, толкались на бревнах, уже спешили взрослые, назначенные судьями.
– Скажу, что, если мы отступим после таких слов, нас будет облаивать каждая собака, – отвечал Руд.
– Смотри, как они выстроились… – прошептал Годвин.
– Парни, что здесь такое? – издалека закричал мясник Магнус, назначенный судьей. – Собираетесь биться хирдами? Тогда либо киньте палки, либо всем взять одинаковые!
– Ладно, обойдемся без палок! – презрительно скривился Ивар. – Мы этих пиявок и так в снег затопчем.
– Ты, ты, ты… – Даг безжалостно отделил пятерых самых мелких и тщедушных из своей ватаги. Невзирая на их обиженные вопли, он невозмутимо перестроил маленькое войско так, как считал нужным. По центру, куда планировался главный удар, он встал сам и в компанию взял двоюродных братьев – Сигурда и Торкиля. А силачей Аки, Длинного Зайца, Вагна и других расположил по флангам.
– Они нас сомнут… – прошептал паникер Торкиль, вцепляясь в локоть брата. – Погляди, кто против нас. Они нас столкнут за край…
– Трусишь – убирайся! – приказал Даг.
– Даг знает, что делает, – Руд пнул трусоватого Торкиля ногой. – Он все делает верно. Он самый умный из нас.
– Эй, слабаки, вы готовы? – захохотали соперники.
– Теперь слушайте меня, – зашептал Даг, поманив парней к себе поближе. – Когда я крикну «раз!», делаем так…
– Эй, чего шепчетесь? – заржали соседи. Вокруг двух враждующих команд собралась изрядная толпа. Слух о том, что сын Олава собрался биться в строю против самых лихих драчунов, быстро обежал поляну.
– К бою! – скомандовал судья, потирая озябшие уши.
– К бою! – проревел вожак свейновской шайки. Сорвавшись с места, его «свинья» пошла на таран.
– А‑а‑а! Давай лупи их! – загомонили зрители. Девчонки визжали что было сил, парни свистели, совсем маленькие кидались шишками.
– Раз! – выкрикнул Даг.
Его шеренга отступила назад на шаг.
– Раз! – Еще шаг.
– Раз! – Еще шаг. Нападавшие уже почти бежали бегом.
– Два!! – Маленький херсир оттолкнул от себя Торкиля и Сигурда.
В тот же миг, как соперники сшиблись, тупой клин Северян распался на две доли. Точнее сказать – по центру осталась стоять единственная фигурка. Прямо на Дага несся рослый главарь, пыхтя, как рассерженный бык. Даг рассмеялся и издалека плюнул недругу в лицо. Тому, кто бежал рядом, мальчик запустил в лицо щепкой. Бросок достиг цели. Бешеная ярость овладела «свейновцами», они ломанулись напролом, не сразу заметив, что их напор не встречает сопротивления.
Клин из самых сильных подростков ударил в центр Северян. Их пропустили. Ивар высвободил плечи, заработал кулаками. Кому‑то разбил бровь, кому‑то раскроил губу…
– Бей их! Лупи их!
Первые шеренги сцепились. Слабые попадали, увлекая противников за собой. Даг отступал спиной, дразня забияк. Когда клин вражеского хирда сузился, он набрал побольше воздуха в грудь…
– Три!..
Центр его хирда был смят и размазан. Трое валялись на снегу, по ним буквально топтались ногами. Вот упал Сигурд, его кто‑то стукнул кулаком в нос. Вот свалился Роальд и потащил за собой брата. Их почти вытолкнули за границу, когда раздерганные фланги Северян пришли в движение. Крепыш Аки слева, Вагн справа – потянули за собой отступающих и, молотя кулаками, почти замкнули кольцо вокруг армии противника. Главарь соседской ватаги среди общей суматохи не услышал предостерегающих воплей своих фланговых. Он преследовал Дага. Маленький наглец отступил почти к самому краю «игрового поля», он показывал язык и делал оскорбительные жесты.
– Давай, иди сюда, жирная баба! – кричал Даг, подражая наставнику Горму. – Что, задницей трудно шевелить? Я тебе там головешкой живо прочищу!
Когда главарь дружины попытался обернуться, было поздно. Из хирда Дага уцелели самые крепкие взрослые парни, они сомкнули ряды и изо всех сил навалились на «свейновцев» сзади, придав наступавшим еще большее ускорение. Кое‑как поднялись упавшие Торкиль, Сигурд и другие. Вместо того чтобы затеять возню, они тоже навалились и стали толкать врагов за край поля. По инерции хирд Ивара вынесло на границу сугробов, они повалили Дага и вместе с ним зарылись в снег. Чтобы предотвратить дальнейшую драку, подоспели взрослые судьи. Они разняли мальчишек, вцепившихся друг другу в волосы, и тех, кто слишком активно лупил соседей ногами.
– Жаба! Слизняк! Вонючка! – брызгая слюной, верещал заснеженный Ивар, когда его оттаскивали от Дага. Даг только смеялся, размазывая кровь.
Он добился своего.
– Победил хирд Северянина! – во всеуслышание объявил судья. – У них за край заступили двое. В хирде Ивара Вырву Глаз за краем – пятеро…
– Так ты нарочно поддался? – Изумлению недавних врагов не было предела. – Ты сам согласился погибнуть?..
– Главное, что мы вас одолели, – Даг сплюнул на снег и отправился собирать своих. Кто‑то в образовавшейся куче все‑таки заехал ему локтем в зубы.
– Клянусь доспехами Тора, в твоем сыне не меньше хитрости, чем отваги! – заявил Олаву Северянину его друг Арнвид Богатый. Оба расположились на пригорке, подле гигантского пылающего костра и лениво наблюдали за состязаниями мальчишек.
– Я горжусь им, – промолвил кузнец. – Вот только… не уверен я, что верно поступаю. Решили мы Дага все же отвезти к жрецам в Упсалу…
Арнвид Богатый только вздохнул. Кто может дать верный совет, разве что прорицатели?
– Мы победили. Теперь мы будем биться на бревнах, – объявил тем временем подросткам юный херсир. – Даже если на бревне останется один из нас, он будет держаться до конца, слышите?
– Ага…
– А ну стойте! – Даг развернул к себе братьев‑близнецов Сигурда и Торкиля. Они уже были готовы лезть на бревно. – Слушайте меня, тогда мы возьмем серебро. Никто не воюет один. Сзади его второй всегда держит за пояс, ясно? Они дерутся так, поэтому всех побеждают, я видел… Слушайте меня, кто не хочет биться, пусть остается внизу. Лучше я возьму в хирд кого‑то другого…
Парни молчали, насупившись. Многие потирали отдавленные в драке конечности. Никто не признался, что боится рухнуть с высоты.
– Эй, вы, долго будете молиться? – окликнули Дата с бревна. Там надолго укрепилась ватага с земель тетушки Ингрид.
– Слушайте меня, если вы меня выбрали! – настаивал Даг. – Драться надо тогда, когда знаешь, что не отступишь. Если устанут руки – будем их грызть, ясно? Если кому‑то не нравится, пусть бежит к мамаше!
– Но, Даг… это же не настоящий бой, – засмеялся кто‑то. – Мы ведь играем…
– Мы должны победить! – вскипел восьмилетний херсир. – Если не веришь, убирайся!
Мальчишки по узкой лесенке полезли на оструганную сосну. По команде судьи, под улюлюканье собравшихся зрителей, две маленькие армии отважно бросились в бой. Тут требовалась совсем иная тактика. Лобовой напор не всегда приносил пользу. Даг приказал Руду обнять себя сзади, а Торкилю было сказано, чтобы обнял Руда.
– Вагн, Харальд, нападайте по второму бревну. Но не деритесь, дайте себя свалить. Тащите их за собой и падайте!
– Но ты только что говорил…
– Делай как я сказал! – рявкнул Даг.
– Клянусь веслом Ньяда, этот мальчишка – настоящий хавдинг, – пробормотал себе под нос Свейн Волчья Пасть.
Противник был значительно сильнее, но не ожидал того, что готовил ему Северянин. Вагна, Харальда Пузыря и еще одного парня достаточно легко столкнули с бревна. Затем Даг дернул Руда за штанину, и их «трехголовая гусеница» перешла в наступление. Первый соперник был выше Дага почти на голову и старше на пару лет. Его позади тоже придерживал за пояс товарищ, но оба расслабились, наблюдая, как один за другим валятся в снег враги.
Парень сделал вялую подсечку. Даг легко подпрыгнул и шагнул вплотную. Противник нанес резкий удар справа в бок, бить в лицо и в голову запрещалось. Даг устоял благодаря поддержке сзади и сам ударил носком сапога в колено. Соперник скривился от боли, на миг потерял контроль. Пользуясь этим, младший Северянин поймал пальцы парня и резко выкрутил их двумя руками, как учил Горм. Следом за вождем с обиженным воплем недавние победители полетели в снег. Не дожидаясь, пока к нему подберется еще более взрослый юноша, Даг дал команду своим, и вся троица лихо перескочила на соседнее бревно. При этом они очутились в тылу вражеской пары, атаковавшей Сигурда. Даг развернулся, изо всех сил обнял Руда за пояс, тот подхватил Торкиля, и сообща оказалось удивительно легко скинуть вниз одиннадцатилетнего громилу.
– Тяни его! – орал Даг из‑за спин товарищей.
Противник оторвался от своих, увлекаемый Торкилем, балансировал несколько секунд и – не удержался – кувыркнулся в снег.
– Хватай следующего! Руд, наседай! Держитесь втроем! Не расцепляйтесь!
– Даг, они свалили Годвина!..
– Держитесь! Тащите их на середину!
Расчет маленького херсира был основан на рассказах старины Горма. Тот давно поведал пытливому родичу, как и почему побеждают на бревнах. И даже чертил прутиком на песке, как лучше всего бороться. Выманить противника на центр и напасть с обеих сторон – одна из хитростей… Краем глаза Даг наблюдал, как сбоку, по соседнему скользкому бревну, к нему подбирается очередная пара подростков из вражеского лагеря. Плотники и корабельщики тетки Инрид тоже были ребята крепкие и не давали себя в обиду. Снизу, с земли, их поддерживали многочисленные болельщики.
– Назад, разворот! – закричал Даг, примериваясь к очередной паре «корабелов». Звено развернулось синхронно, крепкие руки обняли Дага за бока, он подпрыгнул и ударил обеими ногами.
Мальчишка, наступавший первым, охнул, схватился за живот и соскользнул вниз. Его товарищ вцепился Дагу в куртку и в волосы. Никакие гадкие болевые приемы не запрещались, призывать к совести не имело смысла. За спиной у Дага пыхтели товарищи, на соседнем бревне Сигурд, Заяц и еще один парень, сцепившись втроем, крушили оборону противника. «Корабельщики» слишком поздно осознали выгоду от таких «многоруких» объятий, большая часть их хирда уже толпилась внизу, подбадривая редких уцелевших.
Дага качнуло. Противник был намного тяжелее. Извернувшись, младший Северянин вцепился зубами в запястье врага. Тот взвыл, отпустил волосы Дага и попытался освободить свою конечность. Но Даг сжимал зубы все сильнее, не обращая внимания на удары, сыпавшиеся на голову и ноги. Потом он резко выпустил прокушенное запястье, снова повис на руках Руда и толкнул противника двумя ногами в грудь.
– Гадюка, я тебя достану! – прохрипел тот, барахтаясь в снегу. – Я тебя в дерьме утоплю!
Даг только смеялся. Путь к серебру был расчищен.
Спустя несколько минут от ватаги Северян, благодаря мудрой тактике Дага, остались на бревнах шестеро. У соперников заветный мешочек с серебром охраняли только двое. Это были рыжие братья, красильщики с усадьбы тетки, они всегда ходили вместе, ели, пили и спали одновременно. Снизу на поединок, затаив дыхание, глазели и дети, и взрослые. Незаметно сюда переместилась большая часть гостей.
– Вот так волчонок! Старших победил!
– Вы видели? Он троих укусил!
– Ну и что? Кусаться правила не запрещают.
– Они втроем скинули уже семерых, семерых!
– Вот так волчонок! – засвистели дочери Гунхильды Насмешницы. – Эй, волчонок, покусай их!
– Руд, слушай меня, когда я схвачу его за руку, я нагнусь, а ты тогда хватай его и дергай вправо, – Даг еле заметно переступал, приближаясь к вражеской «цитадели». По параллельному бревну крались другие ребята. Но враг дешево сдаваться не собирался. Рыжие близнецы умели и любили драться.
– Вправо? Почему не влево?
– Потому что его правая нога слабее, – просто ответил Даг. – Так ты понял, что надо сделать?
– Ага… – Руд как ни старался, не мог понять, отчего у соперника слабее правая нога.
И вдруг, в самый последний момент, схватку за мешок с серебром прервали самым обидным образом. Сквозь визг флейт, пиликанье кантеле, хохот и довольное уханье внезапно прорвался глухой топот копыт. Даг мгновенно определил, что лошадь устала, недавно повредила ногу, а всадника мальчик узнал по хриплому дыханию. Это был трелли Ульме.
– Эй, что случилось? Что там?
– Даг, Торкиль, Сигурд, живо домой! – Встревоженный голос матери мальчишка не спутал бы ни с чем.
Торкиль растерялся и разжал ладони. Под общий хохот дружина Дага едва не повалилась в глубокий снег.
Заметив, что противник замедлился, рыжие братья воспряли. Один кинул в лицо Дагу пригоршню снега. Затем они перескочили на соседнее бревно и сцепились с командой Сигурда. Они совершили серьезную ошибку, позволив врагу окружить себя.
– Сигурд, делай как я велел! – прокричал Даг. Сигурд послушно сцепился с рыжими братьями. Те сражались на бревне по старинке, не понимая, как это можно принести себя в жертву во имя команды. Ведь последний удержавшийся на бревне забирал половину приза себе. Но Даг собирался пожертвовать лучшими силами ради победы!
– Даг, тебя отец домой зовет! – прокричала откуда‑то снизу сестра. Но тот и ухом не повел. Остаться без награды после такой отчаянной борьбы? Ну уж нет!
– Вперед, – шепнул младший Северянин своим бойцам. – Хватаем их сзади!
Они перепрыгнули в последний раз. Последний раз развернулись. Руд и Торкиль схватили соперников за рукава и увлекли вниз за собой. Под общий рев и восторженные крики Даг снял с сучка мешок серебра.
Неспешно спустившись, он честно разделил добычу. Затем обнял каждого, как это делал его дядька Свейн, и, что было мочи, рванул к дому. Двоюродные братья и другие мальчишки кинулись за ним. Возле обледенелого берега до них дошло, что гораздо быстрее получится, если встать на коньки.
– Парни спешат за твоим сыном, как щенки за вожаком! – прикрывшись ладонью от вечернего солнца, сказал Свейн сестре. – Посмотри, как он всех раскидал!
– Я всегда знала, что он не такой, как все, – улыбнулась Хильда. – Но не он один одолел…
– Всегда начинает кто‑то один, – перебил Свейн Волчья Пасть. – Помяни мое слово, твой сын станет великим вождем!